Некрополь

      Мне в кости упирается и давит выдыхаемый ломаным носом воздух. Я сам едва дышу, лёгкие чешутся под рёбрами, мокрота прописалась где-то между гортанью и глоткой, не то, чтобы я в своём состоянии осозновал между ними разницу. На окнах, за которыми изредка и ненадолго светлела улица, выступал мутный конденсат, который к вечеру замерзал слоем грязного льда. Примерно так я себя и ощущал, тёмным, холодным и больным, засыпающим с мыслью о том, что надо реже курить и просыпающимся с мыслью где взять денег на сигареты.       На грубой ткани в тонкую синюю полоску распластались две горячие туши, одна — от простуды. У второй — отходняк. В вытянутой квартире, с ядрёно-желтыми лампочками, неизвестно кому принадлежащей, собрались всё, кто хоть как-то приложил руку к наркообороту в нашей глуши. Где-то на кухне даже сидел Паша, если не свинтил до вечера куда-нибудь по делам. Вроде как скоро новый год, хотя от него одно название, даже маломальски приличные магазины нынче не украшают, а вот водку приходится возить сверх меры. И вышло так, что на колючем диване, застеленном льняным постельным прямиком из прошлого тысячелетия, я по-чёрному завидовал тому, как ровно дышит Космонавт. Дышал он мне куда-то в ключицу и мы оба были настолько вымотаны, что не были в состоянии выключить свет в комнате, не говоря о том, чтобы выпихивать друг друга со спального места, или хотя-бы перелечь. За пределами крохотной комнаты с иконой в углу и мерзкими бледными обоями всё сновали бодрячком, а мы пребывали в карантине, забытые, аж до того, что свет горел четыре часа кряду. Но в комнату честно никто не заходил, дабы не беспокоить болезных.       У Космонавта был отходняк. Если я просто был вымотан до стадии овоща, то он, вероятнее всего, вовсе не соображал, корчился, но стойко молчал, не издавая ни звука, не считая тяжёлого дыхания. Пиздец горячий. Мне этот воздух был как бетонная плита на грудь или носок, давящий под сотнями слоёв одежды, раздражающий до трясучки, до смерти дискомфорт. Из накопленных за последний час сил я привстал на локтях, тошнотворно прокашлялся и стянул одежду, насколько позволяли рамки приличия: на пол полетела полурасстегнутая рубашка, носки и мелочёвка из карманов. Потом посмотрел с относительного расстояния на своего соседа по несчастью. Бледное лицо с расцарапанными пустяковыми воспалениями, счесанные до ссадин плечи, полуприкрытые веки частично скрывали пустой взгляд, а грудная клетка по-собачьи вздымалась на каждом вдохе. Не сказать, что я выглядел лучше, но в тот момент меня не покидало ощущение что я нахожусь в такой себе уютной чумной яме.       Голова болела и взгляд немного плыл из-за жара, и я упал обратно на противно нагретую простынь. Через какое-то время я открыл глаза и обнаружил перед собой синеющего Космонавта. Он дышал уже не так глубоко, прижимался спиной к стене и окончательно закрыл стеклянные глаза. Ноги инстинктивно жались к телу и в целом по виду теперь он больше напоминал рыбу в морозилке киоска, даже рыжие волосы будто слегка потускнели.       Я попытался отодвинуться поближе к краю дивана. Тот противно скрипнул, бледные веки задрожали и на меня уставилась пара карих глаз. Спустя пару секунд более-менее осознанного взгляда Космонавт зашевелился. Он вжал голову в плечи, будто пытаясь скрыть алеющие уши, ещё больше прижался к стене, а глаза приобрели просто море, море в понимании человека, сидящего на кухне у засаленного холодильника с магнитиком на дверце, огорчения, стыда, страха и чего-то ещё вперемешку. Я почти ощущал, как это море давит на радужку, грозясь вылиться наружу. Однако моё лицо выражало разве что безразличие и хроническое недосыпание. На большее у организма бы попросту не хватило сил. Он попытался встать, дрожащей рукой подпирая худощавое тело, однако вышло только со сдавленным хрипом повалиться обратно на жёсткий диван, морщась от боли. Я по-новому понял выражение заложники ситуации.       Ещё через какое-то время я открыл глаза, замутнённые от жара век, и увидел вновь — Космонавта, выламывающего нос о жёсткий матрас, лёжа лицом вниз и беспомощно плача. Он всё так-же старался занять как можно меньше места, последними силами поджимая тело к стене, старался с ней слиться, держал худыми пальцами себя за запястье из-за невозможности обнять самого себя, ведь так займёт непозволительно много места. Я приподнялся на руке, на этот раз почему-то тихо. Нашарил на полу не то забытую, не то специально оставленную чекушку водки, сел. Отвинтил крышку, попытался принюхаться, но бросил это дело, хлюпнув носом. Опрокинул в себя пару глотков, не то от скуки, не то чтоб успокоить горло. Повернулся к тихо умирающему Космосу и легонько потормошил за плече. — эй, — голос осип до невозможности говорить громче, чем полушёпотом, — на, выпей, подотпустит.       Что за горе может быть у наркомана? Кто знает их бесов. Космонавт тихо и рвано вдохнул ртом, сжимая губы, сёл с третьей попытки, опираясь на стену и опустил взгляд, спрятав в краснеющих щеках. Не глядя на меня взял дрожащей рукой чекушку и залпом выпил глотков пять.       Потом помолчал немного, стараясь справиться с тремором в руках. — а ты че, заболел? — его голос осип не хуже моего, будто он кричал сутки напролёт. — ага. тип того.