Некрополь

— Как он ещё не съебался оттуда? — Да ты угараешь, у него патологическое отсутствие брезгливости. И это была чистейшая правда. Точно же.       Корвус всегда был похуистом, сказалось ли то, что он бухал на холоде и не чувствовал ни запаха, ни собственного носа, или что-то ещё, но он был абсолютно не брезглив. До плохого, до полной крайности и ебанутости, как это всегда бывало с Корвусом. А вспомнил я это когда в который раз Фикус убедил меня сходить в притон самому на доставке. Да и бабки были нужны.       Я остановился в дверном проёме коридора, как перед ебучей рамочкой в Третьяковке. А там картина маслом: одиннадцать утра, большинство обитателей вырубилось после прихода, как это обычно бывает. Шум только из второй комнаты слева. Дверь вылетает, бьется о дверь кухни, вслед за ней — нога Корвуса, потом сам Корвус. Картина номер раз. Вторая картина — уже в дверном проёме комнаты. — Некро, дотащи его до ванной по-братски.       Корвус как всегда двигался дёргано и резко. Из ванной, не включая свет, он вытащил тушу, подозрительно похожую на Диану.       Картина номер два — сидящий на полу Коля с запрокинутой головой. Как блядский праведник, Мария Магдалина, мать её. Без привычной белой майки, худой как пиздец, с посиневшими руками. Кости сейчас проткнут кожу, не хватает гвоздей на ладонях и ступнях. И тернового венца. — Ну ты где блять?       Его брать страшно, вот-вот развалится. Несмотря на дистрофию эта дура будет потяжелее Алинки. Ебейше длинные ноги в чёрных спортивках не влезают в дверной проём. Несу не то как шмот мяса из продуктового, не то как невесту.       Не могу удержаться, прикладываю ухо к груди. Дышит.       Корвус ржавой водой смывает содержимое желудка барышни. — Давай его сюда.       Меня от запаха мутит, он стоит спокойно и даже вполне бодро. В ванной стоит табурет.       Не решаюсь оставить тушу так, сказался недосып или адская попойка шесть часов назад, не знаю. Сажусь на табурет сам, Космонавта — к себе на колени и держу, обхватив руками. Веки синие, ресницы рыжие, светлые пиздец, будто их и нет вовсе.       Космонавт закашливается, я перегибаю его к ванной, он ломано, ребром ладони держится за её край. Выкашливает желчь и только, нихуя не жрет, собака, дышит сипло, свистит лёгкими.       Лопатки выпирают как неправильно поставленный каркас палатки, на вдохах ребра выпирают как у выпотрошенной рыбы, а я блять сижу и любуюсь.       В ванную влетает Корвус.       Корвус своими вороньими пальцами держит его так бережно, как это блять физически невозможно.       Держит его поперек груди, второй рукой за лоб, головой утыкается в плечо аккуратно, едва касаясь, чтоб не взваливать хоть какую-то тяжесть. Вместо этого тихо и спокойно говорит, как говорят с детьми, «умница, все хорошо, вот так, спокойно, все в порядке».       Я — холодный с улицы — телом. Я — холодный с похмелья — душой. А он стоит и своим вороньим угловатым телом греет его, я почти слышу как загнанно бьется птичье сердце. Из чувства вины и ничтожности отдал свою куртку. В притоне были только жесткие холодные простыни.       Когда Космос сложился как пазл, длинный и худой, под куртку, провонявшую улицей и сигаретами, Корвус вытащил откуда-то небольшую котлету. Я пересчитал и вычеркнул притон на этот месяц из записной книжки. Передал товар, Корвус тут же едва не профессионально скрутил косяк. — Бывай, герой, блять. Галерея закрывается, просим всех посторонних покинуть помещение.