Некрополь

      Состояние, которое можно было описать только звуком «ааа», с максимально изнеможденной интонацией, вот где я был последнюю неделю. Сбежал из города при первой возможности, в Ключе провел три дня на балконе в состоянии перманентного опьянения и даже успел покурить за камерную компанию. Вкуса, правда, не почувствовал. Задача была проста — отсидеться три дня, не заебав вытянувшегося за полгода Барина, а потом, на электричке, ехать до отростка Стальска на ещё два дня.       Все пошло не по плану уже когда я, с Барином, сидел на удивительно удобных табуретках в лысой кухне и пялился на выуженный из закрамов орех. Его я покупал год назад и больше «по приколу», попробовать, может даже слезть с эфедрина, или я тогда был уже на мете?.. В любом случае, тогда я пересел, хоть и ненадолго, но на триган. Печень была не в восторге.       Орешка четыре штуки, четвертый крайне паршивого вида. Сидим и смотрим. — Ну смотри. — разорвал затянувшуюся тишину Барин, — Давай по полтора, а четвертый нахер. Странный он какой-то. Полтора же норм? — На такую дитину? — я хмыкнул, — нормально. Криво раскромсав ножиком орех стали делить награбленное. — Есть кефир? На вкус не айс, — говорю, морщась от предвкушения гадкого привкуса.       Кефира не было. Была газировка. Время двенадцать ноль две. Я сцапываю тот ссохшийся четвертый орех. — Действует долго, часа через четыре. Красные глаза, глюки и все такое. Советую ходить ссать почаще. — Баляять, Коля, раньше сказать не мог?       Выдвигаемся, пьем, конечно, на мои кровные. Ну как на мои. Водку Барин запихивает в рукав и выходит из магазина — спокойно и легко. Я так Ленке шоколадки пиздил лет в пятнадцать. На кровные покупаем сиги Барину и апельсин «чтоб как коктейль». Мешаем пять озёр в пятнистом графине, Барин режет апельсин. — Бля, давай с цедрой. — Цедрой? — Ну, с кожурой. — Делай че хочешь, — махаю рукой.       Время почти шестнадцать часов. Глаза белые, как первый снег. Отвёртка горчит. — Хуйня твоя цедра! — Сам ты хуйня, — сплевывает и принимается вилкой выуживать нарезанные кружочки апельсина, психует и лезет пальцем.       Графин практически пустой, меня слегка потряхивает. Видеть эту жижу уже не могу, а напиться хочется. Слишком трезво рассуждаю о причине своего побега. Пришла Даша. Время восемь пятнадцать. Мы стали терять надежду. Я уже почти отчаялся, но тут Барину случилось сгонять до предков на дачу, а заодно проводить Дашу до дома. Время десять ноль две. Асфальт. — Сука, держите меня, — асфальт клеится к подошвам, я едва могу передвигать ноги, меня в него затягивает. Даша берет под руку. Идти становится легче. — Че, серьезно накрыло? — глумится Барин, а потом начинает перечислять все, различимое в свете фонарей — Столб, асфальт, берёза, машина, столб, асфальт, столб, гараж. — Иди нахуй — я нервно посмеялся, потому что оказывало это крайне расфокусирующее действие. Барина мы ждали на станции электрички, по ощущениям час, на деле минут десять. Начинается дождь. В глазах рябит и выглядит как снег.       Доходим до Даши, время около одиннадцати. Почему-то с ней в подъезд заходит и Барин, я остаюсь сидеть на скамейке. Утыкаюсь в сгиб локтя. — Ну и что ты сделал? — Что? — Какой смысл? Слева от меня сидел приглюкнутый источник голоса, крайне знакомого. — Какой смысл в чем? — В том, что ты сделал. Автором нашего диалога будто был бомж, который уснул в библиотеке. — Сделал что?       Мой сгиб локтя вдруг стал его плечом. В голове произошла перестановка приоритетов, голос теперь был передо мной, чуть выше. — Это я и спросил.       Память провалилась, Барина не было, или был. Нашел себя на диване под одеялом и в темноте. Тот же голос наговаривал что-то неразборчивое интонацией, рвущей мозг на части. С открытого балкона дуло. — Еб твою мать, Коля, ты проебал электричку. — Время? — горло адски першило. — Десять сорок. — Автобус через час.       Меня не отпустило. Глаза, даже в дерьмовом освещении ванной были красными, а сама ванная плыла медленно и размеренно, будто на тетрадный листок капнули чаем и клетка размылась, кое-где выгнулась, а где-то вообще пропала.       С автовобуса меня должен был встречать Корвус и какой-то его кореш. Обивка сидения казалась стереокартинкой, и не то чтобы такое было впервые, просто я не ожидал хоть какого-то прихода вообще, а уж тем более не предусмотрел, что приход будет длиться более привычных четырех часов.       Время щелкнуло и схлопнулось. Болело горло. Глаза слипались. А предстояло много ходить. — Кароче, щас дойдем до центра, там у меня кент есть, — вещал новоиспеченный знакомый, имя которого я мысленно повторял раз сорок чтоб не забыть. Забыл, — с фармацевтом знаком. Возьмёт нам колес, потом в ларёчек за бухлом. Дома у меня родня, но балкон целиком в нашем распоряжении. — Что за колеса? — Что-то типа тригана, не ебу. — Бля, триган? — Я в который раз за последние дни припомнил приключения годовалой давности, когда расплывался текст, а сердце билось в ушах. — Да похуй, траву долго ждать, а мы не гордые.       Корвус мрачно и трезво молчал.       Центр, тощий парень в серой футболке. Имя. Имя, имя, имя. — Как его? — спрашивает меня Корвус, когда его кореш увлекается беседой. — Никита. Влад. Корвус притормозил. — Ты угашеный что-ли? Я утвердительно кивнул. — Не поверишь, нашли прошлогодний орех.       Тот присвистнул и как-то повеселел. Почти с каждым моим вздохом интересовался, не умер ли я и иногда замедлял шаг, чтоб я не отстал.       Триган был куплен. Ждали кого-то вроде недо-бывшей того кореша. Высыпали люди. — Настя, — кокетливо протянула руку кудрявая блондинка. — Коля. — я слабо ее пожал. Корвус мрачно глядел куда-то мимо меня, от легкости снова не осталось ни капли. — Лексей — чел в фиолетовой толстовке. Лица плыли. — Соня — лицо как у лесных зверушек Диснея. И тоже плывет. Это ее мы ждали. Отходит к общей толпе и я поворачиваюсь к Корвусу. — Блять, я вообще никого из них не запомнил. Я угашеный, ещё и не выспался, бляяя, — карикатурно морщусь. — Да вообще ахуели, — скалится на толпу Корвус, растягивая стрельнутый у фиолетоголового Рич, — мучают человека.       В ларек кореш заходит с бывшей — Света? — и выходит с пакетом паленого закоса на блейзер и.. — Блять, Филлип ебать его в рот Моррис, ничего больше не было? — Ты ж не куришь. — Так вонять будет на весь балкон!.. — Не ной, а, — он пошуршал блистером тригана в кармане.       Стоя у парадной, ждали пока кореш нашарит чип, снова проронил мысль вслух. — Шлефовать орех триганом, самый раз для наркомана.       Корвус прыснул.       Лифт и подъем на одиннадцатый этаж в целом из моей памяти пропали. Балкон был по классике завален всяким хламом и едва вмещал нас четверых. Кружки теплые, бухло приторное и в целом — странное. Корвус коленом и плечом мягко врезается в ткань одежды, которая вдруг стала ощущаться как вторая кожа.       Блистер шуршит почти по-родному. Вес свой я не помню, поэтому на шару вытряхиваю себе шесть штук. Корвус берет семь, остатки прячет в карман. Сначала мне становится дико жарко. Таблетки режут глотку, пищевод, пойло — дрянь. Проваливаюсь в диван гостиной, куда постепенно все перемещаются, вытесняя наполовину парализованного деда, лежавшего на другом краю дивана. Сперва происходит продышаться — Настя? — за ней Кореш, и только после приползает Корвус, у которого мой угашеный мозг поломал тело, сделав его раза в два длиннее, сохраняя длину рук и ног. Он втиснулся между мной и сосущимися Катей и корешем, откинулся на спинку и залип в потолок. — Я сейчас умру. — Я тоже.       Как-то мимо и совсем по-девчачьи сполз на плече — и не важно кто из нас, потому что скорее всего ни я, ни он не помним. Каждый разговор прерывается фразой «о чем мы с тобой говорили? я тоже не помню».       Когда мы сидим в каком-то дворе, возле крайне прекрасного в своей уродливости голубятника и ждём прохода истерики — Лизы? — и ушедшего за ней Кореша, среди очередного забытого разговора проскальзывает: — Простыл?       Я в этот момент залипаю на освещенный угол дома. — Ага. Ебучая рассада. - Барин не закрывал балкон из-за сраных помидоров.       Солнце заходит, а я даже не вижу. Смотрю на угол дома, и вот я уже в пустом автобусе, в самом конце. И хорошо, что где-то в потерянном фрагменте остались серые вихры, быть может, мне показалось. И глаза серые, тоже показались. Хорошо, потому что на коленях тяжёлая и практически родная голова, и не важно чья — моя или его. Автобус-то пустой.