Некрополь

      Блеклая, в синих тенях больница, громоздившаяся над городом мрачным белоснежным монолитом, стала мне не домом, а чем-то вроде логова злодея. За бесполезными бумажками, в рубашке под халатом, я сидел, врезаясь коленями в огромный советский стол. Заходила Алинка. В контейнере с желтой крышкой яичница поверх хлеба, курица с фритюры, политая соусом из стеклянной бутылки, которые я раньше видео только в рекламе. Есть не хотелось от слова совсем. Прохрустев ботинками по старому лакированному паркету к вешалке я пошарил по карманам купленной по привычке с рук куртке. Пачку нашел в левом кармане. Пусто.       Ровно в ту же секунду захотелось курить до рези в кишках. Можно было сходить на обход с санитарами и стрельнуть сигаретку у нарушающего режим деда. Можно было сходить в южный корпус к Диане. Много чего можно было, только пиздеть ни о чем с санитарами не было ни сил ни желания, а Диана бы без сомнений потянулась бы к ширинке, не забыв напомнить про морфий. Не то, чтобы я был против первого пункта, но все-таки что у неё, что у Алинки меня заебали длиннющие ногти, приторно сладкий запах и вечно лезущие в ебало волосы.       Свет я не включал, бумаги тускнели, за окном становилось всё темнее. В дверь постучали. Войдите.       Приклеенное на скотч объявление в мультифоре шелохнулось и медленно опустилось на своё место. — Федр Михалыч, посмотрите на сорок пятого? В наркологичке который. — А че с ним, что на него смотреть надо? — Я медленно, чтоб снова не треснуться коленом о столешницу, выбрался со своего рабочего места. — Так он у нас всего ничего лежит, а уже очухался. Вы вчера сказали напомнить.       Память зашевелилась, выплёвывая излишки кофе. Да, точно, в сорок пятой наркологички лежал уникум, который вышел едва не из комы, за ночь очухался от синдрома отмены и вчера сорвался в магаз, откуда его привели дежурные санитарки. Сорвался почти сразу после моего же визита, повадился я ходить в наркологичку, видимо батю решил вспомнить. Вчера Ирине Юрьевне поручил напомнить мне сходить к буйному в палату. Напомнила.       В наркологичке все палаты были или крохотными одиночками, с еще советскими плотными стенами, или огромными комнатами на дюжину человек, разделяемых только виноградными гроздями капельниц.       Буйный лежал в крохотной одиночке номер сорок пять, где я его, однако, не обнаружил. — Опять что-ли съебался.       Ладонь зачесалась от запаха сигарет в одной из общих палат. Какая гнида..       Размышления прервал пациент, соизволивший вернуться в палату. — О! Фёдор Михайлович! — Я поморщился от четкости произношения каждой блядской буквы своего имени. — Вы чего тут?       Больничных рубах на всех не хватало, на конкретном гражданине болталась обычная майка, именно болталась, как мешок на пугале, обнажала кривые стрелы на ключицах и, собственно, сами ключицы. Индекс массы тела минус сто. Ну, или хотя-бы пятнадцать. — Вас жду. Зачем вчера с палаты сбежали? — В магаз ходил. — Буйный шмыгнул носом.       Я вздохнул. Официозного разговора не выходило, да и сил на него не было. Я вздохнул и отвернулся. — Не за сигами случайно? Пациент оживился, будто только этого и ждал, хотя и старался виду не подавать. — И за ними тоже, — кивнул. — Угости, а. Усталости моему ебалу не занимать. — Коля. — Что? — Коля. Вы не запомнили, я ж вижу, — хмыкнул тот, — а я Вас запомнил.       Не то, чтобы мне было важно. Коля так Коля.       Коля залез под койку, выудил из-под матраса ЛД клаб.       Сопроводил меня до пожарной лестницы и встал, облокотившись на стену. — А ты? — А я не курю. — Грустно усмехнулся он.       Зачем тогда тебе сигареты, думаю.       Любуюсь на лысый затуманенный город. Он тоже на меня любуется. Понять бы кто, город или Ко-ля. ___       Возвращаюсь вместе с ним, идущим по мраморному полу босиком, молча. Тихо. Вспоминаю, что хотел выяснить причину живучести субъекта. Ненадолго. Глухая комната, объятая синей теменью, отрезается от коридора белой дверью. Коля смотрит нездорово блестящими глазами впритык, внимательно. Тоже смотрю. Медленно, неосознанно, перемещается в мою сторону, все еще босыми ногами, все еще бесшумно, топчется. Крутит на языке варианты того, что сказать. — Вам халат идет. Но без него лучше. Вы вчера заходили. Рубашка лучше.       Хватается за бред, как за последнюю соломинку, я до последнего смотрю на него с тенью жалости, разморённый никотином. Предложении на четвёртом мне эта хуйня надоедает. Оставшиеся полтора метра между мной и Буйным преодолеваю шагом. Стою впритык. — Ты чего хочешь?       Тот в ответ облизывается, изворачивается, как уж на сковородке. — А Вы зачем пришли? — Я не успеваю даже включить память. Большую, но костлявую ладонь он кладет мне на загривок, носом тычется в щеку, губами — в губы. Аккуратно так, пока что, пластмассово, почти не раскрывая рта. Шумно вдыхаю, собственные руки кладу — одну на шею, другую на подбородок. Притыкаю его к стене, как фотографию лучшего сотрудника на пробковую доску. Коля наконец открывает рот шире, как полумёртвая рыба, я руку убираю и ощупываю ей выпирающие кости. Теперь и он дышит шумно, ведёт себя как дым, плавно, медленно шевелится. Держу в ладонях череп — натурально череп, обтянутый кожей. Целую впалую щеку, касаюсь уха, говорю — — Безрассудно с Вашей стороны, Николай.       Ударяю в солнечное, Коля хрипит, давится, медленно стекает по стенке. Я не даю ему упасть, подхватываю за руки, на себе протаскиваю пару метров до койки. В наркологичке нет пружин, матрасы жесткие. Чересчур аккуратно укладываю его на сбитые простыни. Склоняюсь, тихо выговариваю прямо в лицо. — Уже отбой, солнце. — Большим пальцем давлю на кадык, мазано, влажно проезжаюсь по губам, любуюсь на очертания лица в темени палаты. Только потом отпускаю. Слышится рваный вдох и сглатывание. Тихо закрываю за собой дверь. Обнадеживать его я не собираюсь.