Некрополь

      Болела левая часть головы. Без пульса, без рези, просто болела, блять, как факт. Глаза лепились и не давали разглядеть цифры на светофоре. Снег умудрядся заехать и в них, как фура в крохотный ангар, и не видно совершенно нихуя. Куда иду, нахуя иду.       Глотаю яд старательно, а он со вкусом спермы. Не то, чтобы я знал какая она на вкус, но уверен, что что-то похожее. Вроде зеленого чая с молоком.       Расчерченные на снегу дорожки, скользкие, как типы у торговых центров, плыли и невозможно раздражали. Зажигалка выпускала газ вхолостую, кремень полетел. Я как-то снял его с пустой и перекинул на рабочую. Сейчас вообще нихуя.       Сворачиваю к жёлтому ряду домов с тощими высокими окнами. Притон в третьем доме от пустыря. Тащусь по деревянному полу подъезда, надо же, какая редкость, скрипя перилами. На стенах остатки краски — облупившаяся картинка, что-то про подвиг народа и победу.       В этот раз был притон-номер-два — поприличнее и по-элитнее. Тут хотя-бы была мебель, не похожая на квадратные останки былого величия. Вполне приличный диван, ковер — на стене. Чтоб не заблевали, хотя едва ли гравитация была преградой.       Я себе поз-во-ля-ю не думать, в честь погоды ли, в честь головной боли ли, но позволяю.       Космонавт на своих двоих стоит. Шатается едва заметно, но стоит. Встречает меня в гостиной, переводя взгляд с потолка. Худая рыжая щепка, или спичка, в одной майке в огромной комнате с огромным окном, заткнутым кое-где ватой. — Кос, давай домой медосмотр скоро — хотел добавить я.       Не успел, мне более, чем осмысленно и даже устало кивают. Смотрит куда-то в пол долго и обречённо, жрет щеку, думает. Я не думаю, я делаю.       Я хватаю его ещё только в перспективе стремящегося к плинтусу. Руками обхватываю рыжую голову, по-бабски совсем упираюсь подбородком — в грудь, лбом — в лоб, а взглядом куда-то сквозь пол. — Коль, пойдем. Хочешь, я с тобой посижу, пока ломка не кончится? Хочешь, я не думаю, когда говорю, не думаю, какая я мразь в целом. А Коля так в целом не может думать. Как пересушенная фиалка впитывает в себя слова. Голодный, измученный. А самое страшное, что меня это едва не трогает. Едва. Я почти верю, что он слезет. С каких хуев только не ясно. — Мы долго будем сиськи мять, или ты подождёшь, пока они у меня не отрастут?       Я криво смеюсь, больше от нервов, чем от желания смеяться.