Некрополь

      Помню, что это было один из тех ебаных октябрьских дней. Утро, и туман. И так везде запах гнили из-за листьев, так ещё и влажность в довесок позволяли прочувствовать все прелести запаха подснежников в морге. От меня прет дешевым кофе — жрал всухую, запивая водой. Мне лет четырнадцать.       Сергей Дмитрич, упрямо носивший фуражку даже в помещении, похмельно бухтел что-то про воинские звания. Вдруг он затихает, за дверью слышатся шаги, фанерная дверь ударяется о дареный стенд. Сергей Дмитрич болезненно морщится. На пороге стоит. Блять. — Миронов. Круцких. Боланов. В тир. Щ-щас же.       Я спросил бога почему. Бог лукаво посмотрел на меня, но не ответил. Глаза лепились к векам и не хотели отлипать. Подобная показательная казнь проводилась регулярно, раз в месяц. В случайные дни случайные люди сдают случайный норматив. Уникальная система обучения, по уровню гуманности на одной полочке с карательной психиатрией. Для меня, по крайней мере.       За незачет назначались дополнительные часы раз в неделю, и это было не так страшно, в самом деле. Ебтвою.       Калаш разобрался ладно, как по маслу из моих обмякших от сонливости рук. Собрался кусаясь, цапнул крышкой, а потом едва не оттяпал палец. — Анатолий Юрич, вы, себя хорошо чувствуете? Пизда мне. — Зачет, так и быть, я поставлю, но не допущу, чтоб ученик шлялся не пойми где полночи и клевал на занятиях носом. Я поговорю Юрием Геннадьевичем, все-таки он настоял на том, чтобы не селить вас в общежитие. «Старая крыса» подумал я. — Вас понял. ответил я.       Нормальные люди фамильничают, а эти набросились на отчества. Я поправил воротник, вышел из полуподвала. Пизда мне.       Я не выказывал страха и нервозности только по причине адского желания спать. А может, потому что дошло, что брыкаться бесполезно. Помнил тогда прекрасно, что было, когда я завалил стрельбу.       Бам-бам-бам. Штифты в замкé ворочались нехотя, гулко отзываясь в темном коридоре подъезда. — Ааа, явился. — Юра нездорóво хохотнул, скалясь как гиена. — Так точно. — Ты проходи, Толь, проходи, че застыл. Мне пизда.       Я согнулся над шнурками осенних берцев. — Чëй-то ты пальцы так подгибаешь?       Правый ботинок, не отрывая взгляд от пола, левый ботинок. — Руки покажи. Ладонями вверх. Мне пизда. — в последний раз мелькнуло, как последняя фрикция, как последняя пуля в лоб, и та мимо. Меня потряхивало.       На слегка покоцаные руки падал свет из гостиной. Светлый прямоугольник в темном коридоре предательски высвечивали все мои косяки. — Ты, друг, мой, какого хуя меня позоришь? — Ох, как же этот мудак любил длинные паузы. Я всегда считал: 45 ударов сердца. — Мне этот ваш, — он помотал ладонью в воздухе, — звонил. Говорит, отпрыск ваш недосыпает. Говорит, гуляет поди. Гуляешь? — Он повернул голову в мою сторону и долго-долго всматривался.       Я смотрел на него, как олени смотрят на несущиеся на них шесть тысяч тонн стали. — Китель снять. И шагом марш в гостиную.       Связки отказали, только воздухом на автомате вытолкнул из лёгких «так точно». Китель повис на согнутой руке. Ноги косили, ебучие носки скользили по паркету. Паркету, блять.       Юра звякнул графином о хрустальную рюмку. Опрокинул её в себя, расстегнул воротник. — Встать у стены. Рубашку тоже снять. — Он размеренно прошёлся до шкафа. Выдвинул ящик. Звякнула бляха. — Бать.       Голос прорезался, но тут же дрогнул. В одной майке, с одеждой на предплечье, перед глазами белая стенка. Даже отвлечься не на что. Шаги медленные, за спиной, четкие до ужаса, растянувшегося по блядскому паркету. Китель рухнул вместе с рубашкой. — Бать, не надо, я. — Твоя единственная задача, сукин сын, вести себя достойно и по возможности меня не позорить. — Когда наконец в голосе прорезались нотки бешенства я даже слегка успокоился. Все лучше, чем неестественная любезность в интонациях. Интересно, где тогда была его гражданская женушка.       Воздух выбился из груди с первым полетом бляшки маршрутом воздух-спина. Наискосок горящей кожей прочертилась полоса, отдавая в лопатке, куда попала бляха. Вдоль позвоночника скатился не то пот, не то кровь. Я запоздало вскрикнул, руками пытался удержаться за стену. После второго прицельного удара я не стал тормозить и вскрикнул сразу. Судя по ощущениям прошлый удар продрал майку. Ремень — одно дело. Скакалка. Бляха звякала на конце натурального кнута. — Поскули мне тут. Резануло по ногам. Стена, белая, белая, белая, белая, стен— а!       Где-то после шестого удара я свалился на пол, все еще в сознании, скорее из-за навалившего страха отказали ноги. Напоследок резануло по ним — брюки спасли лодыжки от полной негодности.       Готов поклясться, если бы он был в обуви, то пизданул бы меня и ногой, а так ей же перевернул меня на живот, как загнанного на охоте зайца, которого выпотрошил кокер-спаниель еще до прихода хозяина. — Пряник не понравился — будет кнут. Полезная вещь, вижу, ты тоже оценил.       Я лежал на ледяном ебучем паркете и дышал, впервые за день вспомнил, что надо дышать. Белая, белая, белая стена перед глазами мутнела. Я, морщась, стянул майку. Все-таки кровь.