Некрополь

      Гул ночной и характерный только для маленьких городов, разгрызаемый только далёким лаем собак. Хочется спать и леденцов от горла, холод больно режет не только его, но и щеки, мало мне дыма от сигарет и водки, не застывающей в минус тридцать. Тащусь я через два микрорайона, мимо разрывающихся мусорок и ни к месту частными домами, грустными, тусклыми, среди одиноких в толпе себе подобных панелек. А, собственно, зачем? Самое страшное и попсово-простое происходит с человеком когда он остаётся один. Он начинает думать. Вариться в котле из мыслей так долго, чтоб на стенках стал появляться осадок. Случается с лучшими из нас, случилось и со мной, я задумался.       Сначала долго пялился в зеркало, пытался заметить как ширятся и сужаются зрачки, видимо, когда моргала лампа. Потом немного усомнился в том, кто я, вот эта субстанция внутри вот этой вот штуки в зеркале, только лево это лево, а право это право. Плеснул водой на пересохшие глаза. Вода оказалась ржавой и пахла тиной. Гадство.       Вот что меня довело, вспоминать не хочется, я и не вспоминаю, но на уровне ощущений перетряхивает от рыжего цвета. Не оранжевого. Рыжего. Я определённо не ощущаю себя книжным героем, или хотя-бы Алинкой с её благоговением и едва ощутимыми касаниями пальцами. Алинка. Стоит вспомнить, как тут же её руки тянутся к груди, к рёбрам, а я мечтаю по одной переломать ее тонкие кости. Вместо этого вру, что щекотно. Она полчаса рыдает в трубку, всхлипы мешаются с «я люблю тебя». А я еле держусь, чтоб сказать «нет, не любишь».       Беру томик Фрейда с пыльной Паромовской полки. Потом еще что-то, пролистываю одну за другой старые книги, ища кого-то похожего на психиатров прошлых веков. Слюнявлю палец, запоем в полутьме мучаю глаза. Очухиваюсь сидя на ковре в горе разбросанных книг.       «Да, это же из-за отца», — думаю я. Где-то кто-то писал же, кусок из Фрейда, кусок от кого-то ещё, да, всё из детства. Фиксация на образе отца-наркомана, которая на фоне отсутствия социума в пубертате дала почву девиации в виде частичной гомосексуальности, а теперь просто нашёл наркомана, который смахивает на человека чуть больше чем на винегрет. Почему так и так ли это — информации недоставало. В библиотеках тем более нет, закон не так давно отменили, а Паромовские книжки были ещё доцензурными.       Нет теории — создай её сам на базе практики. Вот поэтому я тащусь полпервого ночи за три микрорайона в очередное пристанище Фикуса, смолю четвёртую из девяти сигарет и медленно перестаю чувствовать пальцы. Нервы — объясняю на пороге, прет от меня знатно, даже любитель филипок морщится.       В узком перешейке между комнатами, под жёлтой лампой двухсотлетнего настольного светильника, громоздится Фикус. Не то, чтобы чиркануть бумажку без печати в городской дворец спорта, который проходил скорее на сарай, чем на дворец, было особенно трудно, просто Фикус слепошарый, хоть и зеленоглазый. А еще стол дико низкий.       Я подгибаю ногу и кладу на неё подбородок. Уже даже не клюю носом и не разминаю заледеневшие пальцы, просто пялюсь в никуда — пятая стадия из бесконечности стадий недосыпа. — Космонавт попросил? — Типа того, — отвечаю, не поворачивая головы.       Фикус что-то хмыкает, чирикает на четвертинке листа. Я даже не придумал, нахуй оно ему, Космонавту, в теории надо, а Фикус и не спрашивает. Работает за пару бошек из моей коллекции для кристины-киры-насти. Как там ее звали. — Диана. — Что? — Фикус поднимает голову и удивлённо щурится на меня. Я мотаю головой       На деле я хочу притащить его на общеобязательную физру в бассейне, в честь плесени на потолке нашего спортзала. Наркоманскую прыщавую рожу вряд-ли пропустит добрая тетя-медик при сарае спорта, сочтя воспаления на коже за герпес, учитывая ещё и былую Космонавтскую славу.       Оно-то может и так, но не то, чтобы меня волновала несуразная инфекционка, учитывая, что рано или поздно в женских сушилках обнаруживались вши. Мне важнее понять природу своих ощущений по отношению к ходячему скелету. Для начала нужно его рассмотреть.