Некрополь

      Я помню, что могу также легко начать, как бросить. «Счастливчик», так меня называли бы в информационных брошюрах, хотя я бы поспорил. Конечно, я видел, как выглядят те, кого по-настоящему ломает, выгибает в абстрактный памятник идиотизма, и моего, кстати, тоже.       Меня тоже гнуло, только не так долго, спонтанно и сильно, в один прекрасный момент я едва не вывихнул шею, потому что кусок простыни, которой она касалась, вызывал такую бурную реакцию у моих нервов, что пережить это спокойно было невозможно. Зато проходит быстрее, чем положенная кармой бесконечность, хоть и ощущается абсолютно также.       Но, где-то в середине, которую я представляю как слоёный торт в разрезе, когда я ещё не перешёл в состояние, когда был похож на труп, но уже брал зарплату дозой, и даже не в первый раз, я спиной, через мокрую от холодного пота майку, ощущал ледяные доски, вымазанные десятью слоями краски, кроме которой, кажется, ничего и не осталось. Если думать от первого лица, то стол был и надо мной и передо мной, загораживал мерзкий белый свет, похожий на смекту в пакетиках, мутный отвратительной консистенции. Ныла рука, на ней прокол, под ним вена, а от нее капилляр, прямо перед глазами отваливающиеся куски штукатурки на потолке, бетонная перхоть, на которую я смотрел, пока сердце в замедленной съёмке разгонялось. Масса ощущений, когда вместо того, чтоб сглотнуть слюну давишься воздухом, на язык капает фантомный свинец, а потом встряхивает, как на американских горках и приходится через силу верить, что кусок не то печени, не то желудка все ещё остался внутри, потому что вкус у него так себе, а запах, наверное, ещё хуже.       Когда я прекратил сушить зубы на холодном воздухе притоновской кухни и наконец схлопнул пасть, машинально продолжая дробить зубы друг о друга, под аккомпанемент треска которых вспоминалось, как кто-то кому-то воровал в столовой хлеб, мило отставляя мизинец, когда держал с полбатона в одной ладони. Новая петля на горках, я скоро стану сомелье пособственному желудочно-кишечному тракту, хотя во рту до сих пор сухо.       Я не уверен, но, повернув голову, на картонке, под шкафчиком, обнаружилась мертвая мышь. Я наконец встал, слыша мельком, как хрустят у меня кости, и сдерживая очередной рвотный позыв. От зуба откололся кусок, я поцарапал им небо, попытался выплюнуть — не вышло. Нашарил большим пальцем, выудил чуть пожелтевший треугольный осколок и отщелкнул его в ближайшей стене. — Похороните мышь, — я выплыл в бледный коридор, приставляя руку козырьком у лба, потому что голая рыжая лампа резала глаз. — Какую нахуй мышь? — на меня вытаращился парень, сидящий в обнимку с бонгом. Я дёрнул плечами, — Откуда мне знать, это ваша мышь, — я прокашлялся.       Квартира позволяла развернуться, потому что была древней как мир и строилась с потолками в четыре с половиной. Покалеченный на войне чей-то отец, от которого откупились неплохой хаткой, стоял, придерживая кишки единственной целой рукой, а разорванную, шмотом висящую щеку прижимал плечом, и смотрел на меня из темного угла. — У тебя красивые зубы. Тот кивнул, а меня передёрнуло. Слишком явной и резкой была граница света и тени в этой квартире. Ткань прилипла к спине, я с нажимом, наугад вытер щеку, с прихожей схватил зелёную зубчатую расчёску и на ходу стал гнуть ее прутья. Холодно, приздец.       Перед глазами у меня беспорядочная мазня, а на деле — усевшийся на полосатом матрасе, в единственной полу-темной комнате мальчонка под опиатами, старше меня года на три. На свету сильнее болела голова, а в полумраке ждала широкая красноватая рожа без губ, которая казалась мне собой. Она прислушивалась к происходящему. Кровь стала бить куда угодно, но не туда, куда надо, я согнул пополам гребешок цвета изоленты, пульсом отдавало в живот, по всем видам кишок, сильнее задрожали руки. — Какого, блять, хера ты молчишь. Парень разлепил веки, не вполне понимая кто он такой, не говоря обо мне, тыкающем в случайные части комнаты. — Сука, он все слушает, они все слышат, блять, понял меня, нет? Развороченная туша выудила из-под дивана ещё один труп мыши, понемногу прожевывая, хрустя тонким черепом на треугольных, жёлтых зубах. Красная рожа перестала смотреть на опиатщика и стала смотреть только на меня. — Блять, какого хуя ты молчишь? — прямо сквозь гусиную кожу выступил пот, и что-то мне подсказывало, что это не совсем нормально. — Чувак, что с тобой? — он проморгался и заскрипел матрасом.       Я махом оказался рядом, стараясь прекратить хаотичные подёргивания на лице, зажимая несчастного в угол между стеной и пружинами, поверх которых не было даже простыни. — Ты совсем нихуя не понимаешь, да? Совсем нихуя? Куда угодно посмотри, блять, ты не видишь? — Затараторил я, — Совсем, блять не видишь?! — Я резко сорвался на крик, мой новоиспеченный знакомый вторил мне, но от того, что плечо его под моими руками опасно хрустнуло. На хруст среагировало все, что только могло быть в этой квартире. Он часто задышал, жмурясь, я завороженно провернул врезающуюся в ладонь кость, пацан снова взвыл, но на этот раз сумел заехать мне по уху. Я не почувствовал, но отлетел к противоположной стороне кровати. Он, держась за руку, поднялся, шатаясь, переместился в дальний угол комнаты и там затих. «Так вот кто они», подумал я, перед тем, как закашляться от сбоя в ритме сердца и потерять возможность шевелить веками окончательно.