Некрополь

      Утро такое мёрзлое, всё скорее в толстом жёстком слое инея, не засыпано снегом, а именно обморожено. Наверное, февраль. Во рту вакуум, в котором скоро зародится вселенная, я ничего не ел, спал часа три от силы, душит сушняк и хочется курить. Пусто, морозно, но только снаружи, холод не пробирается под дерму, так, слегка прикусывает.       Город, скованный шершавым инеем, голубоватого отлива пятиэтажные панельки, пустая дорога и, сука, розовый рассвет, с отливом в рыжий. И он пытается отогреть эти дома, но вообще не получается, даже воздух сухой, без намека на влагу.       И вот он я, с зачатками космоса в пищеводе, стараясь не касаться холодных рукавов куртки, стою в пять утра на пустой остановке где-то в пизде Стальска. И ладно в пизде, из-за отсутствия сна я вообще едва ли помню что было вчера, сплошное тёмно-зелёное месиво и холод по полу в старой квартире. Со мной ещё два космонавта, а улица вылитая поверхность Луны, холодно, невесомо и сухо. — Сейчас доберёмся до центра, а там нас Натаха подбросит, — говорит кто-то в тёмно-синей куртке, паралельно пытаясь натянуть на окоченевшие кисти рукава. Потом сдался и закурил. Сука.       После сигарет сушит во рту, а у меня и без того там что-то в районе Сахары. Но я закуриваю чисто из вредности, во рту тянет кислый привкус зелёной кнопки, потому что если её не раскусить - будет тянуть от хуёвого табака. Так уже что-то конкретное. Морщусь, переспрашиваю время, хотя знаю что от силы с прошлого раза прошло минут пять. Если бы не холод меня бы вырубало такими толчками, когда до ощутимости замедляется пульс и все вокруг воспринимается через призму сонного, а теперь и похмельного бреда. Но на улице мерзкий такой, сухой, как рука старика, холод, и я не засыпаю из милости инстинкта самосохранения. Вот абсолютно немыслимая штука, на самом деле работает когда ты не понимаешь как, не успеваешь. Когда первая сигарета приближается к состоянию бычка, а глотку сводит от сухости, я достаю вторую, пытаюсь надломить ледяную корку на крыше низенькой остановки. Она не ломается и я, привстав на носочки, откусываю кусок с перекошенной крыши. Катаю бугристый лёд во рту. Пропускаю какие-то полу-шокированные комментарии в мой адрес, я их слышу, но совершенно не успеваю уловить их содержания.       Чувствую как по горлу прокатывается кисловатая жаркая горечь, предвестник простуды. Но мне уже поебать какие голуби на этой крыше ссали, я просто хрущу льдом и угольной крошкой на зубах, зубы негодуют, отдают стреляющей болью от холода и жёсткости льда, а я продолжаю крошить во рту ошмётки льда, которые царапают небо и язык. Нёбо. Небо это там, над крышей и над ледяными этажками по причине перебоя отопления. Они не просто так синие. И солнце слишком далеко, чтобы их отогреть.