Некрополь

      Удивительные вещи творят с людьми галлюциногены и стимуляторы. Будь я чуть более удачливым — писал бы про это курсовую, а может даже докторскую, сидя в кабинете с бумажками под прохладным стеклом. Ко мне на вечернее приходила бы Алина, уже на каблуках и с сумкой у локтя, а на ночное аспирантка со склонностью к зависимостям. По пятницам я бы сидел в баре с Пашей или Рексом, или не с ними, а с какими-нибудь недоучившимися, как и я, магистрами медицины.       Я поморщился. Не знаю, было ли это действие чего-то, что я почти не раздумывая сожрал, убедившись что это хотя-бы не крокодил, не мефедрон и не ксанакс, или это просто день такой. Но именно в ту секунду я почувствовал отвращение к общепринятому укладу жизни, и невероятное удовлетворение своей ситуацией. Черт знает где, черт знает как, холодно, грязно, временами ссыково. Видимо, это была точка невозврата, сразу после той, где я понял, что мне не быть ни зав отделения, ни медбратом, ни даже кассиром. Что не стану кем-то великим. Не стану кем-то. После той, где понял, что кладмен и сопутствующее — это моя перспектива на ближайшую жизнь. Когда забрал документы из ректорской и не заглянул в рекомендацию.       Но эта точка была важнее предыдущих, мне про неё рассказывал Рекс. До этого мне было просто насрать. Сейчас же я упивался грязью, происходящей со мной, эта пыль, слякоть и соль смешались коктейлем и текли по венам. Космонавт всхлипнул.       Даже в трезвом состоянии мораль меня не особо мучила, изредка захаживала, надолго, но только в полном одиночестве. Сейчас же совесть моя не смела даже пикнуть. Я моментально хватал её за глотку.       Рука моя стала не куском мяса, натянутого на кости, а самым настоящим протезом каких-нибудь японцев из будущего. Я управляю каждой мышцей, я имею в своих руках, в ладонях, силу идеальную, состоящую в полном их, рук, контроле. Никакой дрожи от кофе. Никаких сдвигов пальца без моего ведома.       Обе ладони сходились на едва теплой шее, тянули голову не размыкаясь, за подбородок вверх. Шестой позвонок заламывался, затылок плотно прижимался к ковру на стене, а спина к мерзотному пледу.       Космонавт всхлипул, не потому что боится, а потому что рефлекс. Из-под век широкие зрачки уставились вникуда, зубы, половина из которых на штифтах, сохнут на воздухе, а слюна скатывается по подбородку мне на пальцы. Он сипит, громко, как сломанный пылесос, закатывает глаза, расслабляется резко. Голова висит на кольце из ладоней, цепляясь челюстью.       Отпускаю, аккуратно, чтоб не уронить. Приподнимаю, чтоб больше не заламывать шею, любуюсь поплывшим пигментом стрел, красноватыми следами на шее, веками, лопнувшими капиллярами под ними. Белые, как кафель на стенах больницы, зубы. Мертвые, заведомо мертвые. Провожу губами по кафелю, кладу тело поперек дивана. Глюком то приходит то уходит желание плакать, все никак не могу до конца осознать возможность того, что я его убил. Дергаюсь, то туда, то обратно. Падаю рядом, как будто сверху вниз смотрю на голову, с другого ракурса. Ухом к мерзотному пледу: ту- ум. ту- ум. Медленно бьется. Я приложился ухом к костлявому боку. Ту- ум. Ту- ум. Наверное, совсем затрахалось, эфедрин ложится и на сердце. Может, аритмия? «По тебе оно затрахалось» въелось ехидное, голосом отдалённо похожим на Рекса.       Пальцем в мозг ткнулось наконец осознание а если бы все-таки убил?       Кпз, берцы, суд пронеслись быстро и уже заезжено. Раньше я знал, что в тюремном социуме моя тактика вряд-ли подойдет. В одиночке я свихнусь, так что вероятнее всего перережу артерию заточкой или найду другой способ. А может и прокатит как с интернатом.       Когда работаешь кладменом такие картинки хочешь — не хочешь, а мелькают в голове. Я относился к этому довольно спокойно. Сейчас же я будто сидел напротив себя в мрачноватой камере, вроде кпз, но без проходного двора за решеткой. Сидел и смотрел в собственные неестественно преисполненные отчаянием глаза. Видимо, это все-таки был стимулятор. Потом были только серые прямоугольники и квадраты. Один темно-красный. Я прокусил руку, чтоб остался розовый след от зубов.       Палец мелко задёргался. Машину я сломал, и не дай бог азиаты починят. Укушенную ладонь водрузил на грудную клетку под белой тканью. Ту- ум. Ту- ум. Я медик, с нереалестично-хорошей зарплатой, у меня есть девушка, а есть аспирантка, с которой я почти наверняка девушке изменяю. У меня есть хорошие или не хорошие друзья, ведь я все ещё позволяю себе наивно верить, что по карме, или как-то ещё, не встретиться с Пашей и Рексом я не мог.       Но где-то на переферии всего этого маячит ржавое пятно человеческой формы. Где был бы Космонавт? Он не стал бы пытаться слезть? Или наоборот, слез бы, если бы не я. Был бы он вторым Джозефом Джемейлом или просто нотариусом под Стальском. Был ли он мертв.       Не знаю, действие ли это колес, которые я почти не глядя сожрал, или просто день такой. Но в моих кишках засел страх за слабо бьющееся сердце. — Ты выглядишь болезненно. Уставшим. Заёбаным, думаю это слово больше подходит.