Некрополь

      Черную тарелку неба заливает молоком, но все-равно темно. Пара человек дрыхнет в спальне, в ещё одной полусидя, закинув руку на голову, дремал Рекс. На кухне отрубилась большая часть кутящих, не найдя в себе сил доползти до дивана, и расположившись на небольшом столе, липком от пролитой колы. Тишина голодная до звуков, куртка шуршит громко, ещё громче открываются деревянные двери на балкон, стукаются друг о друга. Чужие тапки умудряются давить, голову хочется опустошить прямо в беленький фаянс, но сколько бы я не заливал в себя остатки из гранённых стаканов и фарфоровых кружек, не приходило даже чувство опьянения.       Теплился огонёк зажигалки, я укрывал его рукой слишком бережно, чтоб найти этому объяснение. Ломало чувство потери светлых осколков людей, которые были со мной года четыре назад, но я не позволял этому чувству разрастись до конкретики.       Дышалось бездымно, может влажность, или я просто перешёл на короткие частые затяжки от отсутствия сна и нервов. Свет фонаря обтекал грязь на стёклах. Я бездумно тушил окурок о пепельницу с упорством пытаясь погасить каждую оранжевую звёздочку пепла. Снова шорох ткани о ткань, стук дверей друг о друга, хриплый и сухой звук. Я скинул тапки, стараясь сохранить хаотичность их первоначального положения, абсурдно боясь попасться. Вылезаю из похолодевшей куртки, вешаю ее наощупь и одним слитным ощущением сквозь коридор, чтоб в нерешительности замереть над дремлющим телом. Не хочется будить. Идти куда-то ещё тоже не хочется. Был свободный диван у прохода к балкону, но возвращаться туда как-то.       Будто из чёрно-белого фильма, только без белёсых пятен, веки как бумажка в пачке сигарет, сложенная так аккуратно, складками друг на друга, до ровности неровно. До безобразия прекрасно. Тихо, на грани голоса — спишь?       Тишина. Как умею аккуратно укладываю свою тушу на кровать, не снимая рубашки, будить не хочется, но ещё меньше хочется остаться на противоположном краю, будто не царское дело приближаться к гончим. Уснуть не выходит. Я лежу, стараясь не шевелиться, каждый звук кажется выстрелом прямо внутри головы.       Через пару часов все расползаются, подбирают себя с горизонтальных поверхностей, отлепляют от столешницы присохшие рукава, Рекс тоже себя подбирает, надевает серую олимпийку, проверяет телефон, наскоро умывается. Все лениво, но упорно и в темпе шевелятся по квартире. Он стоит в коридоре, глядя перед собой все ещё пытаясь проснуться. Я — ещё более никакой, уже ничего не пытаюсь, просто смотрю перед собой на выделенное оператором серое пятнышко в темени квартиры со следом от подушки на щеке. Все слишком выжаты, чтобы обратить внимание, просто обходят нас как предметы старенькой мебели. Глажу по голове. Слегка колючая, угольно — серая, как мягкий карандаш. Глажу, как умирающий родственник самого светлого чудесного ребенка, медленно, бессильно и с желанием влить остаток жизни в чадо.       Только Рекс своего детства не видел, а потому не смотрит на меня с широко раскрытыми глазами, а спокойно и тихо наслаждается скудной лаской. Израненный, брошенный пёс и бездомный. Так я бы назвал этот день.