Некрополь

      Шея цвела обилием засосов. — Мещанство.       Она настолько выбивалась синевой из блевотно-жёлтого коридора притона, что хотелось сплюнуть. — Что?       У него лицо кусками не склеивается в единую картину, я не способен распознать что-то четкое, какую-то эмоцию, что-то.       Глаз скашивается на сумку. — Коль, завязывай, у нас партия большая встряла. Фикус в КПЗ третий день сидит.       О. Я понял. Это без-раз-ли-чи-е. И щепотка удивления на слове -что-. — Не ебёт, — я почти вытащил из глотки слова, не находя силы развернуться. Веки раскрывались с разной периодичностью. — Это меня не ебёт. Русским языком было сказано тебя отсюда вытащить. Кроме меня некому. Ты дальше хочешь в этой клоаке жить?       Он устал. Значит, скоро должен отстать, добавив пункт к причинам меня не терпеть. — Всяко лучше, чем любоваться на эту хуйню у тебя на глотке.       Яд колется изнутри кристаллическим осадком. Во мне его. откуда? Откуда столько? Не суть. Лишь бы он ушел. Нахожу в себе достаточно концентрации, чтоб развернуться. — Сука, не трогай меня.       Некрополь дёргает было рукой с непривычки, все-таки в этой фазе он меня еще не видел. Фикус знает, Федя — нет. Рука все-таки остаётся на плече. — Не ебёт. Ты пойдешь со мной. Ты, сука, отлежишься и завтра как стёклышко будешь объяснять участковому с каких хуёв он должен Витю выпустить. — Как же ты заебал. — Я, войдя в ритм, который диктовали вены, достиг пика работоспособности. — Витю я вытащу. Хуй с ним. Но с тобой, уёбок, я не пойду. Ты меня заебал. То носишься со мной как с коматозником, то хуями кроешь. Я наркоман, Феденька. Нар-ко-ман. Я торчу, у меня сейчас в крови хуй его знает что из твоей блядской периодической таблицы. Если бы пиздеть не умел, то воровал бы у бабушек сумки или сосал бы. За дозу. Так если я такой мерзкий, будь добр, оставь меня в покое. Информацию ты донёс, а теперь пиздуй отсюда.       Дикция как на экзамене и в широких зрачках — ярость. А за ней вселенская обида. И её так много, что она вот-вот прорвет активную фазу. Вот она, родная, глаза, всё ещё горячие, испаряющие ледяную солёную воду отчаяния, застилает оно — море. Ебаное море. Нихуя не вижу, кроме блядской шеи, блядской шеи в синих пятнах, она плывет, а щеку жжет капля пота. Федя продолжает нечитаемо смотреть на меня, не шевелится. Дверь за ним щёлкает, слышится лязг, входит Рома.       Рома стоит неподвижно секунды две. Очухивается, захлапывает с лязгом дверь, не отрывая глаз от немой сцены. Складывает два и два — два широких зрачка, два слога в имени. — Федя, блять. — Он выдыхает едва не чистой яростью. Кидает на пол полупустые пакеты. Подходит вплотную. Говорит тихо и четко. — Если ты сейчас же не съебёшь отсюда я твое смазливое ебало по стенке размажу.       Федя, не ожидавший встретить такое количество агрессии от обычно пассивных нарков снова некоторое время стоит в ступоре. Или мне так кажется. Уходит, выкидывает напоследок. — Не забудь передать своей принцессе, когда протрезвеет, чтоб она была к четырём завтра у ментовки.