Некрополь

— Давно?       Голос эхом ломается в собственной голове. Я указываю подбородком на исполосованные руки Рекса. Белые шрамы наслаивались друг на друга, ровные, с выверенным нажимом, тянулись от запястья до самых рукавов футболки. Черты лица напротив плыли, деформируя лицо из знакомого в его подобие из порно-пародии, где он стал работать в борделе, потом в Диану и обратно. Он сидел на бирюзовом подоконнике, смолил что-то дурно пахнущее. — Полтора года. — Сухо и с эхом ответил он мне, после чего снова уставился в солнечное никуда, не желая взглядом оставаться в темноте подъезда.       Перед глазами расплывчато была картина, где он, сидя на светлой, истоптанной плитке, плача навзрыд, снова теряясь в чертах лица, вытаскивает из кармана лезвие, мерно выводя полосы, которые дёргаются, будто кардиограмма, когда тот всхлипывает. — Почему? — Голос тонет где-то в кишках эха подъезда, а Рекс из-под век тепло, будто наворовал у солнца, смотрит на меня. Дым плывёт, плывут черты его лица. Один вопрос в минуту, не больше, одно слово, и чувствую, это выйдет мне боком.       Я смотрю на деформации губ, которые выделывают слова, я их чувствую кожей, вижу как остатки дыма вываливаются из его рта, но не слышу, только ветер, даже подъезд перестал дышать ржавыми трубами.       Я не слышал, а туша моя — да, глаза замыливаются, будто под водой, а он незаметно уходит в Солнечное, оставляя за собой не докуренную сигарету.       Я медленно беру её в руки, обжигая ладони, сжимаю, прислоняя ко лбу, сжимаясь до размеров цветка в банке из-под горчицы. Подушка мокрая. Светает.