Некрополь

      Глотку сигаретой выжгло, будто напалмом. Я опирался на перила балкона, с позволения сказать «балкона», предплечьями, сгорбился, взгромоздился взглядом на этот город, с позволения сказать «город». А укрытые тканью клумбы озёрами на ветру отсвечивали белым, дразнили мозг, который выкидывал диафильм с грязной рекой, которая пахнет гноем, даже не гнилью, гноем. Вчера из неё выловили подснежника, подснежник ли он теперь другой вопрос, но от него пахло не так, как от реки. От него пахло разложившимся телом, от реки пахло мёртвым. Но здесь от реки не дотягивало, здесь дотягивал только смог.       Ко мне с коридора проковылял жилец восточной наружности. — Я ещё недельку поконтуюсь?       Чёрные глаза бегали вправо-влево, будто он давал взятку. Соответствующе, на уровне пояса он тянул мне мятого вида котлету, перетянутую бумажной полоской, которая держалась на ржавой скобе степлера.       Я заторможенно и как-то устало кивнул, запихал котлету в карман джинс, и вернулся к бесцельному рассматриванию крыш домов. Жилец выдохнул и поковылял обратно в апартаменты. Я вдохнул. Очищенный от флёра дешёвого одеколона, хозяйственного мыла и пота, воздух не стал лучше. А ведь когда меня отпустили он казался предельно чистым. Хоть тогда ещё не закрыли завод, дышалось кристально, будто новенькая бутылка водки, будто отмытая хрустальная пепельница в пакетике, блестящая в руках судмедэксперта.       Когда меня отпустили и выдали вещи: мобильник, ключи, галстук, ботинки и выцветший чек из химчистки, под лязг старой массивной двери, стоя на грязной лестнице, я дышал. В первый и последний, наверное.       Потом я не мог заставить себя выкинуть отцовские вещи. Долго представлял как выкину всё, как рубашки летели б с балкона, летел бы сейф и дорогие часы. В итоге, однажды вернувшись в квартиру, просидев в ступоре на том же табурете, достал из-под раковины мусорные мешки и распихал все его вещи, которые нашёл, запихал свой китель с беретом, всё.       Старенькая машина, на которой он почти не ездил, была забита мешками, они с пассажирских ползли на меня, выпирали из приоткрытых окон, вывалились, стоило мне открыть дверь на пустыре. Я всё сжёг.       Горели мешки, едким запахом выжгли мне настолько короткую возможность дышать, горели рубашки, обуглились часы, поплавилась крышка телефона. Но дольше всего горел ремень, он вывалился из мешка, из груды рубашек трусов и брюк, и вспыхнул. Горел, будто змея, то скручиваясь, то расправляясь обратно, лопалась кожа, снег вокруг чернел, таял, вскипал. А ремень горел.       Потом я купил коробку пемоксоли и раздирал каждую доску паркета, каждый угол, окунал стёртые в кровь ладони в ведро с грязной водой до тех пор, пока его запах не выветрился из этой квартиры. Табельное и форму забрали менты. И вернули пепельницу.