Некрополь

      Я подорвался в девять утра, слонялся по квартире, жара пыталась вывернуть меня наизнанку, за окном шумела разгрузочная машина с потрёпанного вида мебелью, и в целом это был ничем не примечательный день. Вчера я основательно надышался краской, помогая соседке за полтинник и еду перекрасить полы в коридоре, и голова трещала нещадно. Масла в огонь подлила не стирающая с рук краска и понимание что из еды остался только хлеб, который к тому же оказался ещё и плесневелым. Я вытащил батон из пакета, посмотрел на него, ожидая что плесень исчезнет как пятна в глазах, но она так и осталась сиять бледно-зёлеными пятнами на темной корке. Я посмотрел на неё ещё секунд пять, сказал себе — траванусь и умру молодым и откусил кусок. Основательно так откусил, остаток батона уменьшился на четверть.       Когда я дожёвывал батон и параллельно вытряхивал крошки из пакета прямо в рот, думая о старой байке, что если съесть семечки у яблока оно в животе прорастет, зазвонил телефон. — Некро, здаров, сижка будет? Я обвел языком дёсны подъедая остатки и посмотрел на дисплей ещё раз. Фикус. — Будет. Я у себя. — Давай, я рядом, жду у будки.       Трансформаторная будка с её металлическими дверями источала жар, будто разогретая плита. Бессмертный Фикус стоял, прислонившись к ней, пачкая чёрную футболку. — Ты как не сварился?       Он пожал плечами, взял протянутую мной сигарету и закурил. От дыма начало мутить ещё сильнее. Я сел на корточки, прикрывая ладонью глаза от солнца. На углу, возле небольшой кафешки, стоял рядочек машин с лентами. Дверь в заведение была открыта и подпёрта прикованной цепью мусоркой.       Фикус стрелял сигареты когда не было денег. Я хотел жрать. В голове созрел план, тем более в кафешке наверняка есть кондиционер. Я посмотрел на Фикуса. Он посмотрел на меня, глянул на машины, на открытую дверь и сказал — Да ну не, ты чё — Выгонят и выгонят какая хуй разница? — Настолько жрать хочешь? — Я съел плесневелый батон, сам как думаешь? Фикус посмотрел на бычок в руке, посмотрел на кафе, отщёлкнул окурок куда-то в сторону. — Да в пизду. И оттолкнулся от стены трансформаторной будки.       Кондиционер там был, и как только мы зашли он капнул мне на голову ржавой жижей, но она, сука, была холодная. Я сразу двинулся вглубь, Фикус машинально вытер ноги о коврик, который на вид был грязнее, чем улица. Глаза медленно привыкали к относительной темноте. Народа было море, я сразу проникся уважением к кондиционеру, который в небольшом помещении с такой толпой делал воздух пригодным для дыхания. Народ был пьяным, кричали какие-то дети, только тогда я заметил что играла музыка, заглушаемая гомоном и звяканьем вилок.       Фикус протолкнулся к столу с какой-то нарезкой и деловито взял шпажку. Я протолкнулся за ним и менее грациозно взял сразу тарелку. Часть распихал по карманам, шпажки царапали ногу, часть сожрал прямо там, почти не чувствуя вкуса.       Кто-то в эпицентре праздника пьяно заорал «горько», кто-то подхватил и я заметил, как возле окна кто-то засуетился в поисках своего станкана.       Стакан стоял на том самом столе, с которого я стянул тарелку. Я схватил его, дёрнулся выпить, но подвыпившая тучная женщина лет пятидесяти с завитыми волосами выглядела так расстроенно, что я ещё раз посмотрел на нечто в стакане, на неё, вздохнул и пошел пропихиваться через толпу к ней. — Извиняюсь, вы это искали? — Ой!       Она пошатнулась, схватилась за подоконник и, не глядя, схватила стакан. Я уже не был так уверен что стакан был её. — Спасибо, дорогой, спасибо Она выпрямилась, поправила платье и посмотрела на меня. — Ой, что ж это я, ты садись-садись       И потащила меня за стол с другими участниками веселья. Передо мной был мужик, уснувший лицом в остатках салата, справа была девушка, вытирающая лицо ребенка салфеткой, слева села женщина, мне почему-то сразу захотелось звать ее тётушка. — Ты давай, кушай, кушай, вон худой какой стал, ты чего.       Я не знаю за кого она меня приняла, но когда передо мной поставили тарелку с котлетой и рисом все вопросы отпали сами собой. Я сдерживался, но все-равно по ощущениям ел, будто дворовый кошак, изредка оглядываясь по сторонам и воровато притягивая к себе тарелку с хлебом.       Женщина наклонилась ко мне и я почувствовал запах сладких духов и алкоголя. — У меня тут есть ещё, молодые-то вино пьют, а я, знаешь, по-свойски.       И она вытягивает из-под стола двухлитровую пластиковую бутылку неясно чего, с невозмутимым видом наливает в ближайший стакан и толкает ко мне. Я беру. Дают — бери. Видимо, это была настойка на каких-то ягодах, и надо сказать неплохая. Не было чувства что я пью технический спирт. — Ой, Леночка наша совсем большая стала. Она утерла платком сухие щеки, смазав синие тени. — И всё, теперь Ректова, девочка наша.       Я проглотил непережёванный кусок хлеба. Аккуратно положил вилку. — Извините, мне нужно отойти. — Иди, милый, иди.       Она придержала мою руку мягкими пальцами с парой колец и отпустила. Я медленно встал, развернулся и пошел к выходу, глазами ища Фикуса. Он так и стоял у стола с закусками. Я схватил его за рукав и тихо сказал: — Это свадьба Алинкиного старшего брата. Он меня нахуй застрелит если увидит.       Фикус секунду соображал, аккуратно взял тарелку с какими-то фруктами, и только мы успели сделать шаг, я услышал скрип, где-то упал стул и резко наступившую тишину. Я даже разобрал слова песни. …Это страх там, где страх места нет любви Я сказал: успокойся и рот закрой… Видимо, Лена, шурша свадебным платьем тихо сказала — Серёж, успокойся, ты чего, Серёж. Серёжа пиздец как громко дышал.       Я дёрнулся в сторону, дёрнул за руку Фикуса и как втопил нахуй куда подальше. Скользнул на мокром коврике, чудом не переебался и на чистом «ёбтвоюмать» въебал прямо к подъезду, попутно высматривая за чем я могу спрятаться если вдруг кто-то будет стрелять. Меня не смущал абсурд такого предположения, мне вообще ничего не смущало.       Кое-как на бегу нащупываю в кармане ключ, дёргаю ручку подъездной двери, Фикус ныряет за мной, дверь захлопывается, я дышу. Мы стоим с полминуты, а потом Фикус начинает ржать. Я поднимаю на него глаза. В руках у него пустая тарелка.