Некрополь

      Мне было снова около одиннадцати. Два месяца как я жил с бабушкой. Родители уехали на заработки. Два месяца запаха сухого тела и плесневелых конфет «ромашка». Шаркающие шаги в шесть утра. Лампочка в ванной звенела. Плохая идея была ставиться в своей квартире. В бабкиной.       Я уже тогда понял, что родители однажды не вернутся. Рано или поздно они бы уехали насовсем. А бабка рассказывала всякое, когда я спрашивал о них. Она была не совсем в себе, иногда перевирала колобка, иногда рассказывала как её изнасиловали парни из соседней деревни. Возле колодца. Или возле забора. Каждый раз новые места. По выходным она доставала старые альбомы с тканевой обложкой и хрустящими страницами, будто слоёное тесто. Облизывала пальцы сухим языком, чтоб перелистнуть, говорила какую фотографию хочет себе на надгробие. Разглаживала зелёные фантики от плесневелых конфет, но на загибах оставался коричневый след старого подтаявшего шоколада. Она делала закладки из фантиков, на особенно хороших по ее мнению фотографиях. Половина из них совсем выцвели, просто белые квадраты с рыжеватыми пятнами от чая или чего-то ещё.       Она всегда собиралась куда-то, накрасится мимо поплывших черт лица, наденет парадные серёжки, которые достались ей от одного из насильников в качестве подарка на свадьбу, пышное платье, которое с течением времени выцвело и стало ей велико, капроновые колготки, которые в своё время стоили чуть ли не больше, чем парадные серёжки, и которые она «чинила» собственными волосами. и вдруг уснет. И каждый раз, идя на шаркающие шаги утром, я обнаруживал её в стариковском халате с вытянутыми карманами и абсолютно чистым лицом, даже в складках морщин не оставалось ни грамма косметики. Я так и не понял куда она собиралась. Она всегда говорила что слишком спешит, чтобы объяснять. А иногда её речь скатывалась на одной ей понятный го́вор и я бросил попытки понять.       А однажды я пришел домой, а она не отзывалась. В подъезд я зашёл с помощью соседей, а дверь открыл ключом за щербатым наличником. Замо́к глухо, разнузданно щёлкнул. В квартире тихо. Ни шагов, ни хрипа, ни крана с водой. Тишина. Скидываю ботинки, неловко стараюсь делать это тише, чтоб не нарушать окружающий покой.       И когда я увидел её, сидящую напротив зеркала, полуголую, но уже с серьгой в обвисшем ухе и с помадой на сухих губах, с позвонками, выпирающими сквозь кожу, седыми волосами собранными в пучок, я понял, что не хочу умирать так. Родители не приехали на похороны, только на поминки, и то очень торопились. Торопливо доели кутью, торопливо выпили скверного вида компот, и исчезли снова. А фотографии на надгробной плите не было. Только дата и имя.