Некрополь

Оно все как-то перемешалось под веками в подобие хаотичного рисунка на старых твёрдых коврах. Эти ковры раньше были обычными, но высохшая грязь впиталась в них настолько, что они немного выгибались невпопад дощатому полу, и когда рухнул светильник над входной дверью всё это было похоже на грязное озеро или пруд. Из тех, в которых водятся пиявки. Я мелкий ловил их в банки, которые находил на помойке, и сквозь грязное стекло и мутную воду смотрел, как они извивались. Они водились в заброшенном роднике, рядом с обветшалой пятиэтажкой. Сейчас её уже расселили и полу-снесли. Обломки болтаются на кусках арматурин, слезшие обои свисают с голых стен. Я в мыслях улетел куда-то туда, видать после хапки задремал. Стоял по щиколотку в снегу, холодно было, но только от вида этих голых стен. — Ты чего тут? Меня дёрнуло от неожиданности, голос разрезал фантомный шум ветра как хороший нож в руке какого-нибудь сухого старика-инженера лист бумаги. Ровно, отточено. Мальчонка стоял в дверном проёме. Лохматый, одетый не по погоде, в мятой, когда-то белой футболке. — Ты чего? Он повторил свой вопрос и шагнул ко мне. Я повернулся обратно к облезшей стене. — Да. просто. Пацан поравнялся со мной, тоже посмотрел на стену, с таким лицом, будто там шла какая-то передача, из тех что крутят в шесть утра по субботам. Потом он, видимо, что-то вспомнил. — Пойдем! Он слабо потянул меня за безымянный и средний пальцы. Неестественно слабо, как будто призрак. Я медленно повернул голову к нему. — Куда? — Ко мне, ко мне! Он перехватил мои пальцы и я заметил, что рука его была холодной. — Пойдем? Немного сбросив своё оживление на бетонный пол, он с каким-то подобием надежды заглянул мне в глаза. — Ну пошли. Пацанёнок подавил радостный вскрик, будто в соседней комнате спали родители, побежал в сторону лестницы. Я пошел за ним, и когда проходил мимо проёма, из которого он вылез, увидел, что пол в том месте провалился и уходил куда-то вниз, будто ниже фундамента самого здания. Я не совсем понял, в какой момент он вывел меня к квартире. Возможно, этого момента вовсе не было, я просто оказался на пороге. На полу тот самый ковер будто шевелился, я готов был поклясться, что от моих шагов расходились круги. Пол страшно скрипел. — Нам сюда. Мальчишка пригнулся и прошел сквозь мутную полиэтиленовую плёнку, которая, видимо, служила дверью. Я последовал его примеру, но не стал пригибаться и сразу об этом пожалел. Плёнка была покрыта чем-то одновременно липким и скользким, в полу-застывших каплях то-ли жира, то-ли меда барахтались мелкие мошки. Я отряхнул голову. Дважды. Посмотрел на руки и стал машинально искать что-то что позволило бы оттереться. Комната была большой. Вся мебель была отодвинута от стен, какая-то совсем немного, на пару сантиметров, какая-то стояла наискосок посреди комнаты, на ней громоздились вещи: ботинки, посуда, старое радио, ещё посуда, тряпки, стопки газет. По стенам от потолка тянулись разводы, на полу невпопад стояли грязные тазики, один из которых я чуть не опрокинул, когда шагнул назад. На потолке были жуткого вида пятна, которые наслаивались одно на другое и перебивались то тут, то там, рябью, похожей на плесень. С потолка что-то капнуло. Свет был тусклый, из-за ещё одного полиэтилена, в глубине комнаты, и когда мои глаза привыкли к полумраку я разглядел пацана, который залез на стул и болтал ногами в воздухе. — Садись. Он кивнул на косо стоящий стол с картонной посудой. Я шагнул в его сторону, памятуя о тазиках, медленно и осторожно. Как же отвратительно скрипит этот пол. Отодвинул стул одними пальцами, которые все-равно липли к спинке. Стул проехался по полу с воем и упёрся во что-то. Я сел на самый край. Пацан смотрел на меня, не переставая болтать ногами. — Сейчас, мама освободится и принесет торт. С потолка снова что-то капнуло, теперь на щёку. Я поморщился, вытер нечто тыльной стороной ладони. Это было что-то белое и склизкое. Я поднял глаза наверх и увидел висящий на люстре воздушный шарик вытянутой формы. Прозрачный. Ошарашенный, я перевел взгляд на пацана. — Что это? Малец озадаченно повернул голову набок, а потом изменился в лице. — А! Это шарик для взрослых. Дядя сказал, что я уже большой, мне уже можно, — и шёпотом добавил, — это на день рождения. Я перевёл взгляд обратно на нечто, висящее пол потолком. Кажется, внутри была какая-то жидкость. Меня разрывало между резким желанием сбежать и сковывающим страхом. — Я сам надувал. Я недавно научился. Раньше не получалось. Я взглянул на пацана. Наивные глаза, чумазое лицо. Надо забрать его. А куда потом, ментам? У себя его держать? В притоне? Плёнка, закрывавшая часть комнаты колыхнулась. Из-за неё послышался тихий мат, плавно перерастающий в вой. Пацан никак не отреагировал, продолжая смотреть то на меня, то на картонные тарелки. Я медленно встал, малец снова ничего не сказал и не сделал. Может, я знаю его мать? Или моя мать её знает. Я заглянул за плёнку. Все также, мебель, тазики, разводы на стенах. И остаток комнаты вновь загораживала плёнка, ещё более грязная. Телевизор, видимо, единственный источник света, почти бесшумно транслировал снег. У стены напротив, на стуле сидела женщина, абсолютно неподвижно, опустив руки вдоль тела, раскинув ноги, голова её была чуть наклонена вбок и опиралась на стену, лицо закрывали спутанные тёмные волосы. Всё походило на то, что она отключилась или умерла, прямо, сука, тут, на стуле. Она, не шевелясь, будто динамик, что-то прошелестела. Это был почти механический звук, я бы решил, что где-то зажевало кассету, если бы звук не исходил от неё. — Мама говорит ещё не готово! Я вернулся за стол. На нём, помимо картонных тарелок, теперь стоял и потёртого вида фарфоровый чайник и две чашки. У одной из чашек не было ручки. — Чай? Пацан кивнул. Я нерешительно протянул руку к чайнику, взял и вопросительно посмотрел на мальчишку. Он снова кивнул. Чай, видимо, был холодный. Я придерживал треснувшую крышечку пальцами, как ебучая горничная из английских романов. Пацан взял себе чашку без ручки. Я решил доигрывать эту всратую комедию и взял свою, отставив мизинец. Понюхал. Пахло дешёвым чаем и тиной. На дне плавали чаинки. — Торт, торт! Из-за плёнки вышла мать. Ну, как вышла. Склонившись вперед, с прямой спиной, всё так-же склонив голову, не шевеля ничем, кроме ног. Шаг. Замирает. Второй. Будто манекен или кукла. В руках пластиковая подложка от коробки, в которых обычно продают торты. На ней что угодно, только не торт. Она ставит нечто на стол и так-же уходит. В нечто воткнуты закопчённые свечи, похожие на те, что ставят в церквях. Коткнуты криво, какие-то торчат сбоку, какие-то стоят наискосок. Покрыт так называемый торт какой-то белой массой, в которой местами видно вкрапления. чего бы то ни было. Я надеюсь, что это крахмал. Пацан вытаскивает из кармана маленький складной нож и пытается им разрезать эту массу. Я отмираю. — Что ты.? — Точно! Сначала свечи! Оставив нож в подобии торта, из того же кармана он достаёт зажигалку, возится с колёсиком, зажигает свечи. Некоторые падают и тухнут. Когда он заканчивает из мало-мальски стоящих остаётся штук пять. Где-то шипеляво оживает радио. «—ём рождения т—я! С д—м р—ен —я тебя!» Пиздец. Пацан придумывает желание. Чаинки выползают из чашки и падают на пол. Остальные корчатся на столешнице. Торт начал визжать. За плёнкой что-то упало. В тазики и на пол с потолка начало капать. Пол заскрипел. Торт замолкал. На плёнке за спиной пацана появилась размытая тень. Из торта вытекала на стол вишнёвая начинка. Тень приближалась. Пол скрипел. — ХОЧУ ЧТОБ ТЫ УМЕР! Лопается шарик под потолком.