Некрополь

      Этот жалостливый кусок во мне ощутимо начал гнить, хотя делает он это давно, и будто в замедленной съёмке, по маленькому кусочку края обгладывают личинки. Наверное, примерно когда все перестают верить в деда мороза, а обитатели интерната узнают, что топят котят, это началось. Хотя я прекрасно знаю, что раньше. Вдруг моча, или водка, ударили в голову и я вспомнил, как таял снег, с горы, на которой было здание для отказников, по гравию и глинообразной земле текли ручьи. Я сидел на какой-то бетонной плите, свесившись вниз, мешая палкой подгнившие за зиму листья и откопал полиэтиленовый прозрачный пакет. Всё ещё различимы были их носы и лапы. Я медленно встал, отошёл, будто от бешеной собаки, которая вдруг замерла, медленно положил палку на плиту, также медленно отвернулся. Секунду подумал и понял, что возвращаться нельзя, там был этот, Влад, или Вадим, не помню. Но попадаться ему сегодня нельзя. Утром мать его должна была приехать, и она или не приехала, или орала на проходной, удерживаемая только трухлявой бабкой с немецким именем и ее железной будочкой, в которой она заполняла журналы посещения. Подозрительно долго. Кажется, где-то под ним был кроссворд. Возвращаться нельзя, так что я просто развернулся, сел, взял палку и продолжил мусолить старые листья.       Я вдруг почувствовал своё же наполненное спиртом дыхание, попробовал дышать в другую сторону, неповоротливо вертясь то в одну, то в другую сторону, руки безвольно болтались следом. Одна, та, что лежала на животе, упала и повисла цепью на двери спортзала. Гулко в голове отозвались шаги, с запозданием, когда я пытался сфокусироваться на уже стоящем смирно силуэте, они все ещё звучали, скрипом полов, шлепаньем пальцев по доскам. — А ты-то нахрен, — Я различил слово «нахрен» среди того, что говорил собственным ртом, и понял что допился до состояния собственного отче. Из его лексикона словечко. Видимо, «блядь» было достаточно оторвано от первичных половых признаков по своей сути, — нахрен пришёл? — Плохо?       «Прыщавая рожа маячила», сказалось про себя ехидно, хотя я не то что прыщей, рожи-то разглядеть не мог. Я бросил попытки разглядеть его лицо и закинул голову к потолку. — Плохо что ты никак не научишься, что я, — Полу-икота, полу-рвотный позыв, — пьянь беспробудная и творю с тобой что вздумается. А ты и рад.       Он подошёл и сел на корточки рядом, откуда-то я знал, что он пальцы растопырил и упёрся ими в сколотую краску на полу. — Можт подышать надо? — Дышать это да, это надо. Дышал же как-то, пока ты не припёрся.       Он цокнул, запоздало я увидел окончание закатывания глаз. Пыль падает. Кто-то что-то уронил на кухне. Пыль падает. Что-то мы затянули паузу. — Зачем?       Стоп, кто это спросил? Я хотел. Я спросил. Но он смотрит, будто ждёт ответа. — Да блять.       Он вздохнул, опёрся спиной о ножку стула, смотрел куда-то в полоску света из приоткрытой двери. — Да потому что дурак я.       Я пережёвывал его слова, всё никак в горло не лезли. — И я наверное дурак. Только ты дурак потому что веришь, а я потому что не верю?       Он вдруг зашипел, хотя и лениво. — Да нет, нет. В меня ты веришь. На кой-то хуй. Что человек я хороший. А я не. не-не-не.       Он все так же лениво, но раздражённо вздохнул и порывался подняться и, то-ли влепить мне пощечину, а то и что-нибудь потяжелее, то-ли чтобы уйти. И то и то резонно. — Я пью как тварь. Вторую неделю не просыхаю. Почти побил рекорд твоего марафона, — Я повернулся к нему и попытался улыбнуться, голова закружилась, нет-нет-нет, обратно, к целительному потолку.       А он, кажется, всё-таки усмехнулся. По затылку не поймёшь, горько ли, светло́ ли. — Нехуй мечтать. Коля, умер дед мороз.       «С большой буквы, еблан, Наталья Викторовна тебе за это тройку на диктанте влепила». Я встал, зашатался, и пошел. Стащил с дверцы шкафа какой-то халат, не то зелёный, не то коричневый. Напялил наощупь что-то, похожее на тапки. — Ты куда? — Дышать.