нежное электричество

Как только служба в храме Молчания заканчивается, на пороге появляется гонец. Он на ходу вытаскивает письмо — свиток, закреплённый печатью самого Алого Короля. Не каждого тот удостаивал весточками. — Жрец Касала, наш владыка царь Дешрет передаёт вам послание первостепенной важности, — гонец вежливо кланяется и протягивает свиток. Касала хмыкает, уже представляя эту первостепенную важность, но все равно заглядывает внутрь. «Касала, мой верный жрец. Мне необходимо твоё мудрое мнение. Но мы не можем обсуждать это в таком виде. Как можно скорее возвращайся в Ахтамон. Я буду ждать тебя на нашем месте в Алькасар-сарай. Навечно твой, аль-Ахмар». Действительно, послание первостепенной важности. Ни слова о том, что надо обсудить, что в этом такого невероятно важного. Ничего. Дешрет любит так делать — просто выдёргивать его с поста жреца, вытаскивать посреди действ. Потому что он, вообще-то, царь. И жрец ему нужен вот-прямо-сейчас. Никакой субординации, никакого уважения к чужим делам — в этом весь аль-Ахмар. Вообще, у Касала есть несколько вариантов развития событий и несколько причин, почему Дешрету вдруг понадобился чей-то совет. А точнее его великого мудрого справедливого жреца, скорее исполняющего роль советника. Раньше исполнял, раньше ходил за правым плечом Алого Короля, ступал по Алькасар-сарай и советовал. Обо всем, что тревожило — о людях, о технологии, о богинях и том, что хочется на ужин. О любви советы давал исключительно за закрытыми дверьми в лучшей спальне всего дворца, в спальне Дешрета. Целовал нежно в висок, в веки, чтобы избавить от красноты капилляр. Учил и давал советы, как ласкать смертное тело, вовсе неидеальное, хрупкое для бога. Касала не советовал Дешрету принести в пустыню запретное знание. Тот сделал это сам, ни с кем ни посоветовавшись и получилось, что получилось. Иногда Касала думает об этом, выводя руны на широкой спине аль-Ахмара и считает, что это из-за смерти Пушпаватики. Он ведь любил её. Не так, как любит Касала. Как что-то вечное, прекрасное создание, чистую невинность. Распавшаяся на светящие частички и не оставившая после себя даже пятна крови. Он с Пушпаватикой никогда знаком не был. Поэтому не мог с точностью сказать, как эта потеря повлияла на Дешрета, но Дешрет ведь отпустил его стать жрецом. Настоящим. И всегда так преувеличенно писал в письмах, добавляя ещё триллиарды прилагательных к обычному «жрец Касала». По губам скользит улыбка. Касала представляет, как Дешрет надувается, пока пишет это письмо, вкладывая очень много важности в такое простое послание, а потом ещё и гонца замотал с ней. Но он все равно уходит из храма. И возвращается в Ахтамон, который все также стоит, как стоял. Названная столица, просто потому что тут живет Алый Король. Как только Алый Король заскучает и решит переместиться, вместе с ним переместится столица. И тысячи людей поедут за ним, чтобы жить в благах. Касала их понимает. Не потому что ищет блага, а потому что побежит за Дешретом даже на тот свет, чтобы посоветовать ему больше так не делать и не умирать, богам не пристало. Только почему-то бежит в обратную сторону, когда Рукхадевата просит. Бежит к Рукхадевате, сбивая ноги в кровь и защищает один из храмов, созданных, чтобы очистить Сумеру от запретного знания. Подчищает за своим повелителем, конечно. Их любимое место в Алькасар-сарай — широкий сад, вновь цветущий и зелёный. Беседка, оплетённая розами. Будто созданная той самой. Богиней цветов. Дешрет ждёт его там, поставив свой шлем, напоминающий соколиный клюв, на небольшой столик. — Мой царь, я рад вас видеть, — Касала склоняется перед беседкой, вставая на одно колено и уши на шакальей шапке качаются следом, постукивая украшениями. Он скучал, поэтому не спешит вставать, воздавая уважение. — Что же случилось, если Солнцу пустынной цивилизации понадобился совет от жреца? Аль-Ахмар смеётся. Встаёт сам, коротко кланяясь своему вечному рабу, жрецу и советнику. Своему верному союзнику, ласковому любовнику. — Касала, не надо этих представлений. От меда в моих ушах я тоже обойдусь, — Алый Король улыбается, спускается ниже по мраморным ступеням и подаёт руку. Касала встаёт, крепко хватается за протянутую ладонь, переплетает пальцы. Потирается щекой о горячую кожу, мозолистую из-за оружия. Лишь потом позволяет себе встать, тут же получая поцелуй от своего божества. Дешрет целуется пылко, как ведёт бой. Не даёт времени опомниться, тут же идя в атаку, но ловко избегая любого сопротивления. — Рукхадевата прислала мне письмо. Губы изгибаются в удивлённую «о». Дешрет все ещё держит его за талию, немного наклоняя и концы головного убора звякают золотыми побрякушками. Рукхадевата не часто присылала письма аль-Ахмару. Обычно она присылала письма Касале и уже тот передавал их Дешрету в своём стиле. — И о чем же оно? — О празднике, — Алый Король замирает, что-то обдумывая. Потом смотрит на хитрую гаденькую улыбку своего жреца и чуть не роняет его на песок. Только брови светлые хмурит, прокладывая между ними некрасивую морщинку. — Ты о нем знаешь. Предатель. Конечно, Касала знает. Он знает о празднике Сабзеруз, в честь дня рождения Рукхадеваты. Его пригласили, между прочим. Отправили отдельное письмо, дали отгул в этот день, изъявили желание видеть его в Сумеру. В праздничном Сумеру, где на каждом шагу цветы, орехи, персики висят прямо так. Их не выводят специально в песках, они сочные. Откусишь — по пальцам потечёт сок. — Знаю, — Касала подтверждает, продолжая тянуть свою улыбку, даже если это раздражает Короля. — Но я не знаю, что вам написала Рукхадевата. — Хочет, чтобы я пришёл. Будут танцевать. Он кривится недовольно, испытывает отвращение к танцам, которые танцует не Пушпаватика. Потому что только она умела танцевать, как надо. Потому что именно она подарила их общей подруге танец, а не какие-то никому неизвестные танцовщицы. Просто пародии, у которых никогда не получится достигнуть уровня богини. Будут танцевать — как приговор. Равноценно отрицательному ответу в нежелании идти смотреть на какие-то там танцы, дергать ниточки на старых ранах в страхе, что они разойдутся и опять польётся кровь, и опять будет невыносимо больно. — Вы не любите танцы, мой король? — вежливо интересуется Касала. Он вручную готов зашивать каждую такую рану на теле Дешрета, лишь бы тот встретился со старой подругой. Лишь бы провёл время вне этих каменных стен, сужающихся в треугольники, в одном из которых его похоронят. И Касала тоже похоронят в таком вот треугольнике. Может быть, даже рядом со своим божеством. Они оба знают, что любовь аль-Ахмара к танцам умерла вместе с Богиней цветов. На этом вопросе диалог заканчивается. Дешрет поворачивается, чтобы вернуться обратно в беседку и — Касала предугадывает — позвать слуг. Они немедленно принесут им чай, вино, а также пахлаву и другие сладости, какие найдутся. Только Касала за ним не идёт. Остаётся стоять на месте, прежде чем провести ногой по песку, поднимая его в воздух. — А мне вот танцы нравятся. Он не пытается заменить Пушпаватику. Её невозможно заменить — она была вечной красотой и молодостью. Она была феей исполнения желаний, слишком высоко-божественной, чтобы оказаться заменённой смертным жрецом. Даже если с этим жрецом сам Алый Король делит постель, то ли пытаясь забыть о прошлой недостижимой влюблённости, то ли ощутить это забытое чувство, но с другим человеком. Которому доверяет свою спину и своё божественное сердце. Сквозь закрытые веки, сквозь тонкий слой теней, защищающих от горячего солнца, Касала видит взгляд своего царя, своего короля, своего хозяина. Смотрит внимательно четырёхугольными глазами, пульсирует красным у зрачка, цепляет каждую деталь и каждый звук — шуршат длинные одежды жреца, перестукивают украшения от плавных движений. Касала не учил танец Богини цветов. Богиня цветов на то и богиня, что её танец невозможно повторить. Смертные босые ноги, травмированные горячими песками и камешками, не смогли бы станцевать также. Смертное тело, покрытое шрамами, не сможет показать такие движения. Но это не отменяло того, что Касале нравилось танцевать. Дешрет не танцевал — это знали все. Он мог лежать на подушках, потягивая вино из золотого бокала и слушать вызванных музыкантов. Мог слушать гимны, сидя на коне перед тысячью своих подданных и надевать свой птичий шлем, на который совсем скоро брызнет кровь. Ноги переступают по песку, Касала танцует так, как научился самостоятельно. Кружится, гнётся, ласково тянет к себе руками, пропуская танец волнами через себя. Музыка в голове срывается, бросает его в сторону, на песок, царапающий голые коленки. Потом поднимает вновь, рвётся струнами арфы, толкает в другую. Флейта ласково вплетается в арфу, подхватывает своими мотивами. Касала посвящает эту песню флейты аль-Ахмару. Каждую ноту, рвущую внутри сердце и переламывающую кости. Посвящает своему королю, которому будет бесконечно предан. К которому будет спешить верным шакалом и лизать ладони, вылизывая их от песчинок и запекшейся крови. Он спешит вперёд, к беседке и тянет руку. Кажется, как будто Дешрет тоже слышит музыку, такую привычную им обоим. Рыдающую от спрятанной внутри тоски, бегущую по венам раскалённой лавой, такой же горячей, как солнце в пустыне. Касала не знает, чего так отчаянно ждёт. Ждёт ли, что Алый Король присоединится — тепло ладони обожжет. Вновь закружится в танце вместе. Или может, привлекает внимание. Лишь бы смотрели только на него, не представляя Пушпаватику. Открывает глаза, боязливо дрогнув ресницами. На него смотрят внимательно, блестят четырехугольниками. Смотрят как на главное сокровище во всем Алькасар-сарай, на божество. Не на Пушпаватику. По спине скользят мурашки. И правда. Дешрет бог мудрости, как Касала даже мог подумать о том, что он их сравнивает. Это невозможно и нереально. Как шершавая ладонь в ладони, сцепленные пальцы, лишь бы крепче сжать, больше никогда не отпуская. Аль-Ахмар прижимает его к себе, крепко стискивая в объятия до хруста переломанных рёбер. Сердце бьется птицей в груди, желающей вырваться наружу. Ногти царапают голую спину Дешрета, когда тот кладёт голову на плечо жреца. — Мой король, разве мы не планировали танцевать? Раз уж вы не хотите отправляться к госпоже Рукхадевате, — Касала ласково перебирает светлые, седые волосы на затылке Дешрета, зарывается в них пальцами, мягко массирует кожу головы. Волосы у Дешрета как солома, выжженная под палящими лучами пустынь, немного приглаженная шлемом. — Я передумал. Но ты едешь со мной, не хочу один страдать в этом вечно зелёном царстве, — бурчит, подобно ребёнку, которого все же уговорили сделать что-то, даже ничего не предложив. Касала от этого только смеётся, мягко улыбаясь. И ради этой улыбки Дешрет действительно готов сделать что угодно, свергнуть кого-то угодно и ступить не то, что на праздник Рукхадеваты, но и в бассейн с крокодилами. — Как скажете, мой царь. Вдруг, жреца ведут вперёд в танце. Они кружатся медленно и легко, цепляясь друг за друга до побелевших костяшек. Где-то, будто в другом мире, на песке круг обводит босая нога. Сайно вздыхает и жмурится — у него в голове стучит музыка. Он делает несколько коротких танцевальных движений, украденных у Нилу. Их генерал точно не планирует возвращать. Осматривающий беседку Аль-Хайтам оборачивается, наблюдая за своим компаньоном. Не отрывает взгляда, пульсирует красным у зрачка. Остальную часть глаза топит мягким зелёным, как лозы, которые тут когда-то были. Ему так кажется. Так написано. На одном из камней, которые секретарь так старательно разглядывает, мелодия флейты, подаренная самым мудрым и верным жрецом своему великому царю.