Миллион чувств

Впервые Виолетте жарко, да так сильно, что аж дышать нечем в душном помещении: она привыкла, что конечности всегда замерзают; она привыкла, что по коже мурашки бегают из-за приоткрытого окна; она привыкла находится одной в этой серой, никчёмной квартире. А душит, скорее всего, из-за разгоряченной особы напротив, которая не прочь выдать очередную душераздирающую тираду и больно пройтись по Вилке совершенно ту не щадя. — Рада? Она шипит, плюётся ядом, жаждет крови Киры — ещё чуть-чуть и запустит свои клыки той в шею. — Невъебенно рада. Та цедит сквозь зубы прикрыв глаза — вот-вот и задушит эту тварь. Несмотря на лютую ненависть сковавшую всё тело, Виолетта аккуратно промывает татуировку, а затем, едва касаясь пальцами, чтоб не причинить боли, размазывает обезболивающую мазь — В.М полностью исчезло с запястья Киры. Сердце пропустило болезненный кульбит. — А теперь продемонстрируй свою красоту, зай, продемонстрируй то, что заставляет тебя страдать. — ехидно протягивает Медведева опустив глаза на запястья второй и хохочет, будто застала её врасплох. — Отъебись, ради всего святого, — Вилка устало вздыхает закатив глаза и отворачивается — осточертело уже, ведь эти пол часа Ада были подобны шести часам пыток с дьяволом. Кира подкрадывается к ней с правой стороны жадно усмехаясь, и резко хватает за предплечье левой руки, пока Виолетта совершенно спокойно сидит на стуле — не дёргается, лишь сбитое дыхание её начинает подводить. Оголяет запястье медленно, будто в предвкушении, а у Виолетты ноги становятся ватными. Осматривает разукрашенную татуировками руку, гладит шершавыми пальцами и громким шёпотом спрашивает прямо у уха: — Так ты, сука, ещё и режешься! Насколько нужно быть конченной, чтоб резать себя, блять, своё прекрасное тело? — Я не только режусь, я и употребляю, Кирюх. Пью, матерюсь дохуя, но не трахаюсь — берегу себя для того самого. — нервно лыбиться закусив щеку изнутри — ведёт себя как последняя сволочь, прям как и эта белобрысая тварь. — Не пизди, зай. Я знаю, что ты течёшь от баб-фриков, таких как ты, и извиваешься под ними. — Кира испепеляет своими глазищами, рассматривает каждую деталь на лице долго-долго — та опять чувствует себя загнанным в угол зверьком. — Где метка с инициалами твоей Дашеньки? — глухой рык вырывается из глотки. — Такие конченые, как я, рождаются без метки, Кир. — врёт краснея, сжав второй рукой низ водолазки, а потом переводит взгляд своих глаз хамелеонов на затуманенные, чёрные напротив: чувствует тёплое дыхание второй на губах, щеках, подбородке. Её «Кир» вырывается неожиданно — такое теплое и чересчур странное, что заставляет Киру покрыться мурашками и спуститься взглядом к пухлым губам. Прекрасное тело и такие же прекрасные бледные губы. Белобрысая приходит в себя, покидает квартиру жалея о набитой татуировке и оставляя после себя шлейф холода. Виолетта натягивает рукава посильнее.

***

Работа не приходится по душе: кому понравится торчать на кухне в баре, пока все развлекаются либо у барной стойки, либо на вымышленном танцполе. Виолетта вообще не переборчивая по жизни, главное же спокойствие души и комфорт, но ни одним, ни другим не пахнет в этом заведении. Пытается угомонить свои разбушевавшиеся нервы стружкой салата, только чёрта с два, ведь виновница всего находится за стеной — покрывает Киру четырёхэтажным матом от всего сердца. Неизвестно как, соскользнувшее острие ножа болезненно проходится по левой руке раздирая её в кровь — почему сейчас больно, а сидя в ванной разрисовывая тело лезвием не больно? Вилка матерится громко, вылетает со злополучного места и со скоростью света несётся к бару попутно задев какие-то ящики и повалив на пол кучу барахла. — Мне нужна водка, — обращается серьёзно к Кире пока та шаманит коктейли; хочет промыть рану на руке и на душе. — Ты в край ахуела на работе бухать? — грозно сканирует её приподняв бровь. — По уставу запрещено! — Похую, веришь – нет. У Виолетты скоро паническая атака случится, будет валяться у ног Медведевой похлеще алкашей, и кто расскажет той, что она до чёртиков боится крови? Подносит руку глядя на алую жидкость стекающую по ладони, слизывает языком, и выхватив нужную бутылку из рук белобрысой, наливает в рюмку – должно хватить. Во рту железный привкус, в душе сверхмассивная чёрная дыра, на руке открытая рана — опрокидывает рюмку наплевав на устав и на Киру. У Киры глаза на лоб лезут, хочется хорошенько встряхнуть эту обезбашенную и накостылять просто за то, что существует; за то, что корни свои пустила в ней; за то, что вместо Е.А, на запястье ненавистное В.М скулящее иногда по вечерам, но зато под толстым слоем чернил. Та самая вновь проделывает махинации со стекляшкой и выливает на рану — в этом гадюшнике можно запросто ВИЧ или СПИД подхватить, а ей это не сдалось: если умирать, то только у себя дома в ванной и только от своих рук. Шипит от звездочек в глазах, от дозы алкоголя, который неплохо так зашёл и от горячих прикосновений белобрысой. — У тебя руки откуда растут, долбаёбка! Нахуя ты свалилась на мою голову? — у Медведевой крышу сносит и кулаки безумно чешутся, но она упорно тащит Вилку за собой в уборную по пути прихватив небольшой чемоданчик. Начинает манипуляции по обработке раны: промывает мылом, протирает салфеткой и перематывает белым бинтом. — Чё молчишь, блять? Стыдно в глаза смотреть? — смотрит исподлобья ожидая увидеть стыд в каро-зелёных глазах. — Я крови пиздец боюсь, Кирюх. Заливается нервным гоготом дрожа, оголяя клыки и устало прикрываясь рукой, когда вторая задирает рукав и замечает метку. Сегодня она решила «дать подышать» инициалам — сегодня Кира впервые перестала дышать. — Бойся меня. Сипло и без прелюдий.