Миллион чувств

Продрогшая до ниточки, с вывернутым идиотским зонтом, мчалась по лужам простывшая Вилка. Вспышки молнии и разряды грома нагоняли знатный испуг, заставляли креститься каждый раз и молиться, чтоб избежать такой нелепой смерти. Шмыгая носом она проклинала всех на свете, ведь день с самого начала не задался – проснулась без кофе и сигарет.   В эпл мьюзик, как-то раз, Виолетта раздобыла самый депрессивный плейлист в жизни и решила, что сегодня тот самый день, когда можно пустить одинокую, скупую слезу под песни. А вообще хотелось просто взять и исчезнуть: мир давно стал для неё серым, а она перестала быть в нём шутом. Обычно как, Вилка была звездой программы, развлекательным клоуном, главной героиней очередной комедии благодаря литрам алкоголя и граммам запрещенных веществ. Сегодня её невозможно было назвать той самой Вилкой – для всех она стала замкнувшейся в себе, погрязшей в рутине Виолеттой. Однако себя так и не нашла.   Зато нашли её в ночных переулках: прошлая компания доводившая до всех грехов и проступков. Выжидали, как последние твари, а главное с раскрытыми объятиями встречали и с широченными лыбами до ушей. Угашенные, с дешевым алкоголем в руках, подранные и полностью побитые. Во главе стояла Алтын, которая сразу же набросилась на Виолетту с радостными выкриками.   — Вилка, ты чё пропадаешь? Нам тебя не хватает.   — Водяру будешь? — отрицательный кивок, — травку? — отрицательный кивок, — ахуела совсем? Может тебе герыча предложить? Дозы захотелось?    — Не кипятись, братан.   В горле застывает ужас. Хочется бежать, кричать, звать на помощь; хочется, чтоб отстали, отцепились. Она молчит, пока её тормошат. Она молчит, пока её трогают со всех сторон. Её тошнит от происходящего, ей хочется блевать.   — Слышь, Вилка-Ложка-Поварёжка, дело есть серьёзное, — у этого юмориста язык заплетается пока он руку свою забрасывает ей на плечо, а вокруг все хихикают – некомфортно, — хата нам нужна.   — Для притона? — севшим голосом выдаёт, — Так это не ко мне, ребят. Я с этим завязала. — руки поднимает, сдаётся.   — Не пизди, блять.    — Девяносто дней чистоты.   Вырывается из тошнотворных рук, отдаляется потихоньку глядя на сборище идиотов и уходит прочь. Она была на грани, она едва не сошла с правильного пути. Дашенька Ты дошла?

Вы

Чуть не сбилась с маршрута.

***

Хуже всего когда закрываешь глаза, а уснуть не можешь из-за терзающих, изматывающих мыслей. Виолетта не ворочалась в постели: ложилась на спину и часами смотрела в потолок, а потом отворачивалась к стене либо переворачивалась на живот глядя в пол. Очи не прикрывала, ведь вместо того, чтоб считать овец, воображение считало сколько встреч и прикосновений у неё было с родственной душой. Пересечений взглядом миллион, пару жалких прикосновений и слияние душой всего единожды. Почему никто не сказал, что этого одного раза ей будет недостаточно и сердце на пару с душой тревожно будут требовать, молить о повторе. Что она почувствовала во время поцелуя? То, что не чувствовала ни разу в жизни и ни с кем другим: она почувствовала себя живой, почувствовала умиротворение, почувствовала одуревших бабочек в животе. Пока Кира не одарила её своим затуманенным, холодным взглядом разбив вдребезги, как ту самую стеклянную игрушку на новогодней ёлке. Разошлись, так и не сходившись. Может с ней что-то не так? Может она какая-то не такая? Может она бракованная? Может она недостойна никого? Так и есть: Виолетта не святая, о Вилке стыдно даже думать и вспоминать, но она же тоже человек, а людям свойственно ошибаться в этой жизни; свойственно учиться на ошибках. Она ежедневно учится на ошибках; она ежедневно поедает плоды своей сумасшедшей юности; она ежедневно пытается себя исправить. Исправляет, искривляет, доводит до изнеможения, сдаётся, и так по кругу. Прорабатывает, расковыривает раны, заливается слезами, но старается, чтоб не покалечить кого-нибудь собой. Виолетта скулит как та дворняжка под забором хлюпая носом, кусает тыльную сторону ладони зарываясь в подушку: у неё ничего не получается, даже психической стабильности добиться не может. На часах три ночи, когда она подрывается и бежит в ванную к зеркалу в поисках хоть чего-то хорошего в себе. Стягивает белую, широкую футболку, поднимает разглядывая совсем не спортивный живот, выискивает рёбра. Грудь есть небольшая, и широкие бёдра. Шорты стали обтягивать располневшие ляжки, даже пару растяжек появилось. Лицо чересчур округлело, второй подбородок и щеки болтаются, а по ним слёзы катятся. Нос огромный, зубы кривые, волосы никакие. Она перечисляет всё это загибая пальцы; становится на весы боясь открыть глазам и прячет их куда подальше. Начинает ругать себя за то, что ест всякую дрянь; начинает грызть себя тем, что во время употребления выглядела лучше; начинает отчитывать себя за то, что ни на что не способна, даже сила воли отсутствует. Как на неё кто-то может посмотреть? Как её можно полюбить, а главное – за что? И в один момент тянется к самому худшему – к бритве давясь солёной жидкостью, разбирает, выуживает лезвие и прикладывает к ноге сидя на краю ванной: — Ты – никто, — оглушенный хрип, порез. — Ты – холодная, — порез. —Ты – уродка, — порез. — Ты – омерзительная, — порез. — Ты – никчёмная, — порез. — ТЫ – МОНСТР! — голубой вдох и глубокий порез. Смотрит на исполосованные ляжки, наслаждается алой жидкостью дыша свободой. Холодной водой промывает, обрабатывает раны, ведь в этом она специалист, и перекрывает пластырями. Чересчур тихо, чересчур спокойно на душе, а уже лёжа в кровати истерика накрывает с головой: пару часов назад чуть не сделала шаг навстречу прошлому, а пару минут назад маленькими шажочками подкралась к прошлому. Противно от самой себя.

***

В баре неожиданно безлюдно в холодный четверг – работа не работается, делать нечего, а хочется, иначе угрызения совести доведут Вилку до ручки. Стыдно перед Дашенькой, за то, что не сдержала слово. Стыдно перед Кирой, за то, что изуродовала тело. Стыдно перед собой за то, что не смогла остановится. — Нихуя себе, а где траурные прикиды? Эти ваши молодёжные пиздострадания подошли к концу? Финита ля комедия? — Кира нарисовалась тут как тут на перекуре, своим приходом перекрыла дыхание. На Виолетте светлые джинсы-трубы, серая разукрашенная худи и чёрная бейсболка с бабочкой – сегодня она решила впервые за долгое время разрядить обстановку и не наряжаться в тёмную одежду. А если честно, то порезы безумно ныли и пришлось натягивать оверсайз. — Возвращаюсь к прежнему образу жизни, сколько можно заниматься «молодёжными пиздостраданиями». — ехидно цедит облокачиваясь о бетонную стену и одним глазком поглядывает на неё. На ней клетчатая рубашка, чёрные штаны с такой же футболкой, чёрная бейсболка и солнцезащитные очки – и этот человек называет её стиль траурным? — Главное, к образу шута не вернуться. — затянувшись сигаретой хмыкает белобрысая глядя куда-то вдаль. Виолетта строит рожицу в ответ и заходит вовнутрь – наладить контакт с Кирой не получилось и не получится, видимо, никогда.

Вы

Разве я настолько ужасная, что со мной нельзя нормально общаться?

Дашенька Солнышко, ты прекрасна, но угодить всем невозможно. Что случилось?

Вы

Найти контакт с человеком пыталась – не получилось.

Дашенька Это нормально, значит – не твой человек. «Я знаю, Дашенька, что не мой, но жизнь решила по-другому. Можно всё переиграть и чтоб на моём запястье красовались две солнечные буквы – Д.К?» — Виолетта ежедневно страдает, ежесекундно просит у всех святых и несвятых дать ей прожить счастливую жизнь с Дашей, вместо несчастливой с Кирой – у них же нет будущего. Метка ноет, болит, прямо как кровоточащая рана, на что она лишь безвыходно вздыхает и устремляет свой пустой взор в зал зная что её там поджидает: на барной стойке лежит девушка целующаяся с её родственной душой. Больно. И морально, и физически.