Их там нет

Андрей не любит зеркала: каждый раз, стягивая балаклаву, он старается не пялиться в стеклянные поверхности — его воротит от пережеванной кожи половины лица, съеденного ожогом уха и воспаленных глаз. Никто любит брать Андрея за шкирку и тыкать носом в собственное отражение, как нагадившего щенка. На, на, посмотри кем ты стал. Посмотри на себя. Посмотри, что с тобой сделали. Андрей зажимает рот рукой, напрягает мышцы живота, сдавливая тошноту. Куцые пальцы отражаются в зеркале. Андрей помнит: вот он встает на колени, не видит Захаева — только черные, пыльные кроссовки и потертые края джинсов. Захаев говорит: «Лижи, свинья», — Андрей не двигается. Он знает, что будет дальше. Дальше будет больно. Приклад автомата бьет в спину, в живот с размаху дают тяжелым берцем с металлическим носком, еще, еще, еще, еще, еще — у Андрея нет возможности закрыть голову, кисти, схваченные за спиной, режут «барсы», и, чем больше ты дергаешься, тем сильнее металл сдавливает руки. Андрей грудью заваливается на землю, мелкие камни цапают лоб, и подошва того самого пыльного кроссовка наступает ему на щеку. «Я сказал, лижи, тварь», — кроссовок упирается в рот. Андрей поджимает губы — на них песок и кровь, пыль с привкусом металла на языке стала уже привычной. Андрей не видит —слышит, как Захаев приседает на корточки, расставляя колени — так сидели гоповатые пацаны на подъезде его дома в девяностые. Тогда занятия в секции бокса помогали. Сейчас нет. Чья-то рука дерет волосы, заставляя поднять голову. Пощечина. Приказ открыть глаза. И Андрей открывает, чтобы впериться глазами в фотографию. Красивая фотография: лето, Волжская набережная в Ярославле, зелено так, солнце бликует на снимке, выжигая цвета. Но самое красивое на этой фотографии – девушка, которая и не подозревает, что попала в объектив фотоаппарата. Света. Света-Света-Светочка, у которой родинка на бедре, которая «вместе и навсегда», на фотографии не разглядеть, но наверняка у нее на пальчике обручальное кольцо с рубином в сердечке. Андрей мог, конечно, и с бриллиантом купить, но все же на квартиру нужно копить, свадьбу сыграть, пацана еще от Светки хочется, а потом и девочку. — Я твою невесту по кругу пущу, и тебя смотреть заставлю. А потом привезу тебе ее голову в коробке, как подарок. Понял? — Андрей мелко кивает головой. Захаев может доходчиво объяснять. Когда рука боевика отпускает волосы, Андрей снова рухает грудью на землю, снова пыльные ботинки перед глазами, снова горло сдавливает кашель. Под поросячкой ноют ребра, а язык медленно касается резиновой подошвы кроссовок. Голова дергается, когда Захаев с размаху бьет ногой по лицу. Золотой православный крестик с груди Андрея так и не сняли – он цепляется за ворот поросячки, звякает, когда от толчков стучит о пуговицу. Его оставили то ли в насмешку, то ли из жалости, только вот Андрей уже забыл, как молиться. Он просто подчиняется, когда его заставляют расставить ноги шире и не кричит от боли, потому что сорвал себе глотку в хрип. Он просто повторяет себе с каждым толчком: я не здесь, меня нет, я никто я никто я никто я никто я никто… Никто медленно хлопает в ладоши, возвращая Андрея в клозет квадрика базы Альянса. У Никто лицо Андрея, того Андрея, который делал предложение Свете, раздавал по щам местным гопникам, хотел купить квартиру в Ярославле и был образцовым офицером ФСБ —красивое лицо: жесткая линия подбородка, широкие скулы, массивные надбровные дуги, добрая мальчишеская улыбка и голубые глаза. У Андрея нет уха и месиво шрамов в половину лица. О том, что Захаев застрелился во время операции ОТГ-141, Андрею рассказывает Никто, добавляя при этом, что он сам был бы не прочь сделать ублюдку колумбийский галстук и заставить после лизать берцы. Если бы он дожил, конечно. В целом, не все так плохо: Андрей и Никто нормально так подружились, разделяя одно тело на двоих. Если это вообще можно назвать дружбой. Они скорее смирились с необходимостью признать обоюдное существование — слишком разные взгляды на жизнь. Ты не должен забывать. Ты — никто. Надо вытрясти из памяти улыбку Захаева, надо забыть о пыльных кроссовках, надо похоронить запах бензина, обжигающего холодом лицо. Андрей смотрит на кевларовую маску, легко касаясь линии вырезов для глаз. Он — никто. — Побегать собрался? От себя не убежишь, — Никто захлебывается гулким смехом, скрещивает руки на груди, и Андрей видит это в зеркале. — Кальций береги. Андрей мелко кивает, общение с Захаевым сделало его более… послушным. Привыкшим к подчинению. Все остальное досталось Никто. Изолента липко пристает к пальцам — меньше возможности добавить новых пухлых, розовых шрамов на голых фалангах, Андрей старательно обматывает их синими полосами пластифицированной пленки, натягивает сверху тактические перчатки, с твердой утяжкой на запястьях. Там, под контактными лентами, белые полосы — напоминание о том, что будет, если дергаться в «барсах». — Может, лучше я? — Никто издевается, наклоняется невыносимо красивыми, тонкими губами к отсутствию уха, пока Андрей натягивает ВКК 6М. Без него теперь никуда — люди Захаева позаботились, ломая ему берцовые кости правой ноги, чтобы и мысли не было сбежать. О том, чтобы кости срослись правильно — никто особо не заботился. — Он нравится тебе, я знаю, — снова шепот бьет в ухо, заставляя Андрея крепче сжимать зубы. — Он нравится тебе больше, чем Света? — Давай ты. Расскажешь мне потом, что было, — Андрей мнет в руках трикотаж балаклавы прежде, чем натянуть ее на изуродованное лицо. Он — Никто. *** — …Normal’no vse, — Крюгер узнает этот убористый хриплый акцент. Русские в принципе говорят одинаково грубо, но сорванный лай Ни́кто он выловит на слух из тысячи. Странно, но именно его Себастьян будет слышать сквозь глухие помехи рации во время операции. Крюгер не хочет подслушивать, но чертова немецкая практичность не позволяет поступить иначе — никогда не знаешь, чего ждать от verruckter Russe. Он замирает у приоткрытой двери квадрика, пытается разобрать, о чем говорят в коридоре Дмитрий и Ни́кто. — Davai bez tvoih zakidonov, окей? Delaem delo, zabiraem den’gi i uhodim, — Дмитрий выдает раздражение тяжелым нажимом в голосе. Работа наемником приучает к одному простому правилу «Hilf dir selbst, so hilft dir Gott», и Крюгер не понаслышке знает, как могут предать вчерашние братья по оружию. Именно поэтому он сейчас собирает информацию. Вообще снайперская выдержка приучила Крюгера собирать информацию, долго выжидать, и только потом действовать. — Da kakie zakidony, Dim, my ne v sorok p’yatom pod Berlinom, — Себастьян не видит, но готов поклясться, что Ни́кто довольно хмылится под балаклавой, и это странно. Это вызывает интерес. Крюгер когда-то хотел стать хирургом, чтобы самостоятельно отвечать на все глупые, детские, пытливые «Как это работает?». Сейчас ему интересно, как работает голова Ни́кто. О, будь он хирургом, он бы с большим удовольствием ее препарировал. Крюгер с натужным скрипом толкает дверь, вынуждая русских замолчать. — Эй, снайпер, — Ни́кто легко ведет плечом, отстраняя Дмитрия, будто он и не является ответственным за проведение операции. Себастьян отбивает сам себе аплодисменты. Что ж, тебе достался в напарники самый непригодный вариант. Meine glückwünsche, herr Krueger. — Идем бегать, fritz, — Ни́кто оставляет позади хмурый взгляд Дмитрия, который пару часов назад выдавал «инструкцию по безопасной работе с Ни́кто». Себастьян до сих пор не понимает, зачем его держат в Спецназе. Ни́кто небрежно бьет по дну пачки сигарет, пока из нее не показывается белый фильтр, и разворачивается, задирая низ балаклавы, подкуривая на ходу. В этот момент Крюгер ощущает тонкое покалывание — так обсосало пальцы минутное желание схватить маску на макушке и дернуть со всей силы вверх. Что там под куском ткани? — Не крутой. Rozha… хм-хм… — Ни́кто поднимает руку с зажатой сигаретой и ведет ею перед лицом в неопределенном жесте, словно прочитал мысли. Балаклава косо ползет тканью вниз, после того, как сигарета вспыхивает затяжкой. — Люди привыкают с трудом. Он не привык. Не может смотреть в зеркало. У парня когда-то закончилось везенье. — Эй, спецназ, насколько ты старый? — Крюгер шнурует туже десантные ботинки. За стенами базы перелесок, Ни́кто ломано говорит, что бегать по накатанной грунтовке не интересно, затягивает наколенник на правой ноге и разминает плечи. Из-за балаклавы не разобрать, что на лице — только голубые глаза щурятся: морщины с одной стороны, неподвижные ямы ожогов с другой. Ни́кто меньше ростом, максимум дотянет до 175 сантиметров, навскидку вес 70 килограмм, телосложение ближе к астеническому, возраст… Сколько ему? По голосу сложно определить, хриплый, будто Ни́кто под пятьдесят. — Нет-нет, неправильно говорить спецназ. Один. Spetsnazovetz. Сколько лет? Хороший вопрос. Khoroshii… — Ни́кто фыркает. Интересно, сколько он продержится в этом подшлемнике и плотном костюме для летчиков при такой духоте. — Пусть будет тридцать… тридцать два, da. – Kann es wirklich so einfach sein? — Себастьян почти натужно смеется с такими явными нотами, характерными для всех немцев. — Самая засекреченная биография становится открытой, нужно только спросить? — Ты уверен, что я сказал правду? — Под тканью видно, как Ни́кто хмурит бровью, когда Крюгер оставляет первую фразу без перевода. — Нам надо больше говорить. Чтобы мы больше понимали друг друга. — Vse, pognali, отдохнем тогда, когда умрем, — Ни́кто отбивает два размашистых хлопка по плечу Себастьяна, которому на этот раз не нужно отводить взгляд. На руках Ни́кто перчатки. — Davai-davai, tik-tak, tik-tak. Себастьян однозначно проигрывает Ни́кто. Это логично — крепкое телосложение не дает бонусов выносливости при беге через перелесок. Никто не устраивает соревнований, не торопится, но и не подстраивается под Крюгера — просто работает телом в привычном темпе. Себастьян перестает за ним следить, сбивает дыхание, вытирает ладонью пот со лба и в следующий момент понимает, что потерял из виду Ни́кто. Русского засранца не так легко разглядеть в его дурацком компрессионном костюме. Eins, zwei, drei, vier... Англия кажется Крюгеру грязной, в плотном, сыром, теплом воздухе можно задохнуться, тело покрывается мерзкой, липкой испариной. Себастьян думает, что будет долго тереть кожу мылом под душем на базе. Fünf, sechs, sieben... Ни́кто наверняка уже свернул по пути и делает круг по обходной к базе. Это шутка. Русские любят шутить. Себастьян никогда не понимал шуток. Wo ist nur mein Freund geblieben? Через десять минут Крюгер останавливается, сцепляет руки в замок на затылке, зачесывает темную от пота челку набок по косому пробору и восстанавливает дыхание. Пора возвращаться обратно. Ist nicht hier, ist nicht da… Себастьян, наконец, долго выдыхает, разворачивается, делает несколько шагов и теряется от точечного тяжелого удара чуть ниже затылка. К горлу плашмя прижимается теплое лезвие. Ist wohl in America! — Arschloch! — Крюгер прижимается спиной ближе к Ни́кто, уводя шею от ножа. Теперь становится ясным смысл разговора с Дмитрием и Минотавром. — В следующий раз возьму тебя на прицел, suka. — Тебе за меня не заплатят, — Ни́кто тяжело дышит под балаклавой. Это Крюгер ощущает и спиной, к ней ритмично прижимается с каждым вдохом грудь, затянутая в идиотский компрессионный костюм. — Хочешь узнать, что под ней, da? Слышен шорох, Ни́кто больше не держит второй рукой Себастьяна. Сейчас можно увидеть его лицо. Двинуть локтем под ребро, пригнуться, вывести кисть, заломать, прижать нож к горлу и внимательно рассмотреть, почему у оператора Спецназа возникают проблемы с зеркалами. Сейчас, вот сейчас, как и положено снайперу, на выдохе… Но Себастьян ничего не делает. Чувствует только, как Ни́кто бодается лицом в его затылок и зарывается носом в волосы. Spinner. — Пахнешь потом. Не думал, что такие вообще потеют. Доблестный deutscher soldat, — Ни́кто трется щекой о волосы, и Крюгер не имеет ни малейшего понятия, что сейчас происходит. Русская шутка? Русский вид боевого крещения? Себастьян не может найти ни одного логичного ответа. — Ты служил в Бундесвер как Йозеф Досс. Поддельное имя, чтобы не быть обвиненным в убийстве в Австрии. Что произошло с тобой в Зальцбурге? Глубокий вдох. Медленный выдох. Из перечня жарких, мокрых, ночных эротических фантазий Себастьян решительно вычеркивает прижимающегося сзади русского урода. Даже когда тот медленно ведет лезвием по горлу вниз, по ключице чуть с нажимом и по ткани футболки на груди. Нет. Это не должно возбуждать. Du weißt, dass das nicht richtig ist. С него хватило Голема. Больше никогда. Eins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben, wo ist nur mein Freund geblieben? Дурацкая считалочка с детства помогает прийти в себя, когда нужно скрутить руки на глотке загорающейся злобы. Не всегда помогает, но осечки дает редко. — Что произошло с тобой в плену? — Крюгер задает правильный вопрос. Ни́кто выдыхает хриплое «ха» и отступает назад. — Не думай ничего. После миссии ты можешь стать просто другой целью, — отвечает Никто. Себастьян не поворачивается еще какое-то время. Терпеливо ждет, пока Ни́кто наденет балаклаву и продолжит пробежку. Крюгеру не нужны подачки, он сам стянет эту дурацкую тряпку с его лица. Ist nicht hier, ist nicht da, ist wohl in America!