Их там нет

Конкретно сейчас Крюгер искренне хочет поверить в теорию мультивселенных. Хотя нет. Неверное умозаключение. Просто веры будет недостаточно, Себастьян хочет, чтобы теория прямо сейчас разрослась доказательной базой, и где-то в бесконечном количестве пузырьков вселенных появилась одна, в которой странная пробежка с русским произошла совсем иначе. Там, в другом желанном пузырьке вселенной Крюгер прижимает лезвие керамбита к мягкому трикотажу, под которым бьется яремная впадина. Влажный воздух липнет к коже, ветер путается в перелеске, под сталью пляшет кадык Ни́кто, и Крюгер наслаждается контролем. Не просто фантазия — поэзия Генриха Гейне. Saphire sind die Augen dein, Die lieblichen, die süßen. O, dreimal glücklich ist der Mann, Den sie mit Liebe grüßen. Крюгер стаскивает с себя липнущую после пробежки футболку и царапает, расчесывая до красных полос, шрам на плече — сувенир, который он привез из Урзыкстана. Ни́кто заседает в голове хлеще желания разгадать, как работает кубик Рубика. В детстве было почти так же: после нескольких неудачных попыток чертову игрушку хотелось сломать и собрать заново. Именно это сейчас хочется сделать с головой Ни́кто. «Себастьян, прояви терпение. У терпеливого человека много разума, а раздражительный выказывает глупость», — сказала бы мама, обязательно потрепав светлые волосы на макушке сына. И после этого приходилось выдыхать, шептать под нос несколько раз глупую считалку про друга, потерявшегося в Америке, и с холодным спокойствием разбираться в том, как работает ненавистная разноцветная головоломка. С кубиком Рубика маленький Себастьян разделывается довольно быстро — мать в тысячный раз права — нужно просто проявить терпение, но именно оно дается Крюгеру особенно тяжело. Себастьян растет: знатно раздается в плечах, кожа темнеет грубыми татуировками, а на щеках изредка проглядывает светлая щетина, которую Крюгер старательно сбривает до скрипучей гладкости. Логические задачки становятся намного сложнее: вычислить поправку на ветер, найти достойный тепловизионный прицел для винтовки, понять, как не нассать в штаны, когда лежишь на позиции три с лишним часа — Крюгер не теряет страсть к математически выверенным решениям. Все, что невозможно вписать в конкретно очерченные рамки, либо раздражает, либо не представляет интереса. И Ни́кто, кажется, существует вне правил. И все же… Рука уверенно поворачивает вентель с красной точкой, душевая в несколько секунд наполняется паром, Себастьян долго стоит, не двигаясь, и подставляет лицо горячей воде. Крюгера не покидает навязчивое ощущение, что британский смог вместе с грязью забился в поры. Все же. В том самом пузырьке Вселенной керамбит не замирает над глоткой, он дерет тряпье балаклавы, загнутое лезвие оставляет короткую полосу рваной раны, Крюгер чувствует, как теплая темно-вишневая кровь Ни́кто льется по пальцам, он обмякает, колени подгибаются, и тело гулко валится мордой вниз, пока Крюгер спокойно, заученным движением вытирает лезвие ножа о штанину. В этой вселенной Себастьян сам задирает балаклаву, приоткрывает пальцами пережеванный шрамами рот и вытягивает из мертвенно бледных губ инструкцию с подробным описанием, как устроена Totenkopf . Братья Бейлы подробно ответили на вопрос «как», но промолчали на неозвученное «почему». И это «почему» мухой жужжит в голове и бьется о лобную кость. Горячая вода больно кусает кожу, оставляя пятна, шрамы краснеют — все это помогает вернуться к мерзким воспоминаниям, в которых Себастьян позволил ножу Ни́кто плашмя прижаться к его горлу. Крюгер опирается ладонью о потемневшую от разбавленного в воде хлора плитку, считая от одного до десяти. Нужно. Просто. Разобраться. Как. Работает. Эта. Голова. Ja. Тогда станет проще, и он сможет собрать цветные грани richtig. Крюгер проходится ногтями по животу наискосок, дерет татуировку орла, еще раз выдыхает и берет обмылок, пахнущий жалкой пародией на отдушку лаванды. Только так он сможет избавиться от этого липкого kacke. Тело и голова должны оставаться чистыми. *** ОЦ-4 не предназначен для того, чтобы выводить аккуратные глубокие порезы, он предназначен рвать зазубринами потроха так, чтобы ни один хирург не заштопал. — Лучший нож — это пистолет, да? — Никто спиной подпирает стену кубрика, из-за кевларовой маски сложно понять, куда он смотрит, но Андрей знает, там, за прорезами глаз, бездна презрения. Андрей проводит большим пальцем по лезвию, которое оставляет белую полосу на коже. Он уверен — Никто не спускает глаз с ножа. — У тебя кишка тонка. Андрей не хочет умирать — он слишком цепко вгрызался зубами в жизнь в плену у Захаева, чтобы так просто с ней попрощаться. Одним ударом в живот и наискосок, как японские самураи. Хоранги оценил бы. «Он кореец, придурок», — тут же хрипит в изодранное ожогом ухо Никто. Андрей придурок, и он не хочет с этим спорить. Андрей хочет умиротворения. Освобождения от живущего с ним в одном теле двойника, от скручивающих нутро воспоминаний и от того, чем он стал. Иногда свобода видится ему в 195 миллиметрах лезвия с мелкими зубьями пилы на обухе. Прямо в брюхо. И наискосок. — Ты знаешь, чем он пахнет? — за маской невозможно разглядеть, как двигаются губы Никто. Но Андрей уверен: у Никто чуть вьющиеся волосы, шрам над губой, тонкие складки на щеках, когда тот улыбается. У Андрея оттянут вниз рот рваным шрамом с левой стороны. Ею он уже не может улыбаться. — Заткнись, — Андрей старательно полирует питинг лезвия наждачной бумагой. Он не будет сегодня собирать свои кишки, вывалившиеся после подобия сеппуку. — Он пахнет потом. Терпким таким потом, — Никто шумит долгим вдохом под кевларом, словно вновь собирает запах. Андрею совершенно не хочется знать, как прошла пробежка. — И никакой грязи, представь? Так может пахнуть чистый, но очень потеющий австриец. Приятный запах. Тебе бы понравилось. Андрей так и не сбежал из плена. Меняются декорации, но не меняется суть — Андрей продолжает существовать в плену из мяса, дерьма, крови и костей. И его ауфзеру не знакомы ни сон, ни голод, ни усталость. — Он отборно матерится на немецком. С чистым акцентом. Как в порнухе, представь? — Никто выкашливает смех, давится с хрипом, ему несомненно доставляет удовольствие эта медленная пытка. — Заткнись, — Андрей не отрывает взгляда от лезвия. Еще немного, и нож будет сиять. — Сколько ты его представляешь, когда платишь бабки, чтобы тебя поимели? Год? Когда мы можем отмечать нашу первую годовщину? — Андрей ненавидит Никто в первую очередь за то, что он, не стесняясь, плюет в лицо тем, что хочется забыть. — Ты бы слышал, как он по-русски говорит «сука». Пробирает до дрожи. Заткнись, заткнись, пожалуйста, заткнись. У Андрея нет ни будущего, ни настоящего. В его личном деле нет ни фотографии, ни биографии, и не потому что она засекречена. Просто самого Андрея нет. Андрей отдал долг Родине, умерев от пыток в плену Захаева, семья получает пенсию по потере кормильца, а Света замужем за бывшим одноклассником. В Ярославле Андрея хоронили в закрытом гробу, у тела вместо головы — кровавое месиво. Его самого давно нет — драный ошметок личности. Никто. В этом теле он главный — та плата, которую Никто забирает за спасенную жизнь. Андрей слаб, и он уверен — Никто его презирает. Никто презирает любые проявления слабости. — Он очень выносливый. Пробежал километра четыре и почти не запыхался… — Никто харкает каждым словом в лицо. Андрей продолжает сосредоточенно натирать лезвие ножа, и рука замирает, когда Никто ведет пальцем по грубой изъеденной шрамами стороне головы Андрея и дерет за полоску волос. Андрей даже не пытается сопротивляться: боль делает его покорным. Подарок от Захаева, выученный рефлекс — будь покладистым под пытками, подчиняйся, и никто не причинит вреда твоим близким. — …Что очень странно, он же здоровенный, как бык, — Никто дергает рукой, заставляя выгнуть шею, и плюет словами в лохмотья хряща ушной раковины. — Представь, да? Здоровый, запыхавшийся мужик с красивым лицом. Все, как ты любишь, — Андрей даже не пытается вырваться. Никто прав. Прав в каждом ебанном слове. У Андрея что-то щелкает в голове на одной из совместных миссий, когда он слышит сквозь помехи: «Хорошая охота, mein bruder». Андрей хрипит в ответ что-то невразумительное, наушник сползает под маской, рожа потеет от собственного дыхания, а в ухе этот голос с чистым акцентом затирает что-то без конца. Андрей ничего не понимает, перебирает ногами, надеясь на кучность огня прикрытия, жмется жопой к углам под ровный счет в наушнике. Ничего полезного, вроде как детский немецкий стишок, просто слова, на которых нужно сосредоточиться, чтобы не отъехать от страха башкой, пока сваливаешь до ближайшей тачки, молясь по пути, чтобы ее наскоро можно было завести. Боевики часто оставляют ключ в замке зажигания — очень удобно: сел и сразу поехал. «Ja-ja, очень удобно», — повторяет Крюгер прямо в здоровое ухо. И все, что он говорит в тот момент, успокаивает до божьей благодати. Его лицо Андрей видит немного позже, после того, как оба валятся задницами на металлический пол вертушки, пытаясь отдышаться. Вдох-выдох, в унисон, часто и неглубоко. Тогда Андрея пробирает во второй раз. В третий — когда Крюгер щелкает стяжкой фиксатора шлема под подбородком, стаскивает снайперскую сетку с головы и пьет из фляги. Смачно пьет, громко глотая, пока капля пота течет по шее, а Андрей не может оторвать взгляда от светлой щетины на щеке. «Wirst du?», — говорит Крюгер и пихает флягу в руки Андрею. Он снова нихрена не понимает, трясет головой, на дикой передозировке адреналина в крови отказываясь от воды. С этого момента начинается пиздец. Нет, Андрей достаточно трезво оценивает свои шансы, с такими телом и рожей ему ничего не светит. Не только с одним матерым австрийцем с лицом, будто точеным из мрамора, а вообще. Но Андрей остается живым мужчиной, пусть и с изуродованным телом, но и у этого тела иногда возникают… потребности. И с ними Андрей сам справиться не в силах. В плену его голову вывернуло на сто восемьдесят градусов, знатно перетрясло, и с девушками теперь просто не получается. Андрей теперь платит мужчинам, толком не раздевается, не снимает балаклавы, встает на колени и просит сделать больно. Очень больно. Настолько больно, что становится хорошо. И Андрею хорошо до громких криков, стекающей по подбородку слюны и ломающей дрожи в теле. Стыдно бывает после: Андрей упивается чувством омерзения к себе, скручивается на кровати под издевательства Никто, который неумолимо напоминает, что перед тем, как кончить, Андрей представляет прямую линию профиля и оглушающее: «Wirst du?». — Наверняка он старательный, как все немцы. Представь, как это будет, — Никто отбивает быстрый ритм ладонью о колено, удар за ударом, шлепок за шлепком: пам-пам-пам-пам. Андрей воображал себе подобное очень часто — мокрой кожей о кожу, быстро, настойчиво, старательно. — Представь, что он из жалости не возьмет с тебя денег. Представь, фриц все сделает бесплатно. Последней каплей для Андрея становится смазанное шепотом «пожалуйста, Себастьян» в кевлар маски. Андрей хочет одного: свободы, сбежать из плена собственного тела. Пронзительно голубые глаза Никто распахиваются, когда идеально отполированное лезвие боевого ножа протыкает его желудок, и Андрей держит Никто, подхватывает руками, не давая отвести взгляд — только не сейчас, когда он, наконец, осмелился дать отпор своему надзирателю. Никто рассыпается, его не ухватить ладонями с перемотанными изолентой пальцами, в комнате только Андрей, нож и маска без единой царапины — кевлар не так просто пробить ножом. *** — Ты бы придержал свой русский язык за своими русскими зубами, — Сид ругается просто потрясающе, Крюгер бы ходил за ней с блокнотом с кожаным переплетом, чтобы после опубликовать после сборник «Отборные выражения на все случаи жизни». Соберите все стереотипы об афро-американских женщинах, приправьте их десятью годами службы в ЧВК, запихните в эту гремучую смесь железный стержень характера, доставшийся от влиятельных в политических играх родителей и вы получите Сидни, которая тут же потрясет перед носом указательным пальцем со словами «нет-нет-нет, не так быстро, красавчик». И красавчику нужно молиться, чтобы Сид не решила закончить встречу короткой очередью М4. — Он такой же русский, как я поляк, Сид. Мы прожили долгую ночь, могла бы и запомнить, — Родион тут же возникает из-за спины Егора и почти непринужденно кладет тому руку на плечо, и то, что Родион был на полголовы выше Егора, придает этому жесту, почти сыновью любовь. — Эй, старик, как твои колени? В порядке? Сможешь двигаться быстро? На брифинг «bratya-slavjane», как их называет Николай, каждый раз игнорируя недовольное фырканье Егора, приходят с довольно измятыми лицами. Родион, видимо, от того, что моложе, держится бодро, прихлебывает энергетик из черной банки, Егор же трет темные мешки под глазами и огрызается на любую реплику в его сторону. Новак вообще не самый дружелюбный оператор Химеры, и для Крюгера огромная загадка, как долговязый, громкий, болтающий без умолку Родион смог найти к нему подход. — Zavali, shmarkatch, — Егор раздраженно ведет плечом, переводит тяжелый взгляд на Николая, ожидая, пока тот ответит ему коротким кивком. Кажется, Новак прикрывает воротом спортивного костюма смачное красное, отдающее в фиолетовое пятно чуть выше ключицы. — Они, blyat', в порядке, маленький засранец. — Я думала, русские и украинцы дружны, — хохочет Сид, пристально смотря на Дмитрия Бейла, пока устраивается рядом с Искрой и Фарой, которые каким-то непостижимым образом всегда оказывались рядом. Иногда кажется даже, что их и разрывом осколочной гранаты не разъединить. Дмитрий в ответ предпочитает промолчать. — Ну это смотря, у кого ты спросишь, — Минотавр со всей своей звериной дури шлепает брата по плечу, Бейл болезненно щурится, но руку Минотавра не сбрасывает. Когда брифинг начинается, Крюгеру не нужно объяснять: если ты мял телом ватную подстилку в кубрике ночью, то это не значит, что другие были заняты тем же. Установка камер, дубль сигналов, закладка оружия на объекте штурма — диверсия только со стороны кажется быстрым делом, но каждый оператор боевой группы знает: чем быстрее диверсия — тем дольше подготовка. Егор этой ночью оттирал свой затянутый в люксовый адидас зад напару с болтающим без умолку Родионом перед экранами монитора, настраивая датчики тепла, синхронизируя скан периметра, пока Сид и Ни́кто отдувались, расставляя по темным углам объекта поражения боевые схроны. Бейл со спецназовской невозмутимостью подсвечивает слепые зоны объекта и зоны контроля Альянса — доходчивая инструкция, что делать, чтобы не наступить в дерьмо. В эту ночь будет играть музыку Искра, в то время как Крюгер и Ни́кто останутся на боевой поддержке. Все должно пройти без лишнего шума — зашли, расставили TNT, провели разведку наблюдением, сопоставили информацию с данными установленных видеокамер, передали тактической группе наблюдения и вышли. Все просто. — Искра? — Крюгер шаркает по бетонному полу подошвой берца. — Мы имели другой план. — Betrachten Sie es als Anordnung, wenn es hilft, — Николай недовольно дергает щекой. У него с Крюгером случаются мелкие стычки — Себастьян со всем своим австрийским упрямством часто высказывает несогласие с основателем «Химеры». И когда Николай переходит на немецкий, фактически это означает «zavali ebalo». Спорить с ним в этом случае не хочется. — Jawohl, — Себастьян упирается взглядом теперь уже в прорезь маски Бейла. У того такие же типично русские голубые глаза. Им всем в их Mutterland при рождении их имплантируют? — Есть одна проблема… Палец Крюгера обводит присутствующих: он по очереди указывает на Фару, Искру, Сид, Егора, Родиона, Минотавра, Бейла и Николая, и, когда Себастьян тычет пальцем себе в грудь, гробовое молчание рушится о жесткое: «Wo ist nur mein Freund geblieben?». — V Amerike, — Ни́кто хрипло откликается вполголоса, что-то совсем неразборчиво добавляет по-русски, медленно, почти с кошачьей вальяжностью отлипая от стены, словно всегда здесь и был. Крюгер чуть дергает подбородком в его сторону, стискивая зубы — тяжело забыть холод металла у горла. Сегодня у Ни́кто поверх балаклавы натянута кевларовая маска, из-за которой не разобрать, отпечаталась ли бессонная ночь на дне светлых радужек. Это и к лучшему, Себастьяну начинает казаться, что ему со временем понадобится карта, чтобы выбраться из этих проклятых глаз. — Ночная вылазка подтвердила: завод хорошо охраняется, проникновение с диверсией возможно только при условии непосредственного контакта с охраной и работниками завода, — балаклава заглушает слова Бейла, тот не отрывает взгляд от Искры. Крюгер плохо понимает эмоции, тем более, что их Дмитрий прячет под маской: пробирает стыд от того, что посылают на первую линию женщину? Черт, сегодня будто все verdammten русские решили прятать глаза. — Короче, ты свою rozhy-to videl. A ego? — Минотавр кивает на Никто. — Fershtein, o chem ja tolkyju? Если бы вы еще pizdeli без акцента, куда бы ни шло. Я не про Никто, конечно. Его куда не пошли — везде будет полный pizdec. Bez obid tol’ko, brat. Ни́кто безразлично жмет плечами, будто замечания о внешности его давно уже не трогают. Сейчас кажется — он забился под скорлупу апатичного пренебрежения. — Выдвигаемся через четыре часа, до точки десантирования нас добросит tovarisch Николай, — Ни́кто салютует двумя пальцами от виска в сторону основателя Химеры. — Vol’no, rashodimsya. *** Ровно через три часа сорок минут Крюгер поправляет сухарку возле машины Николая. За воротами базы клейкий смог, пропитывающий влагой снарягу — снова липко, снова неприятно до мелкого дергучего отвращения в теле. В Австрии сейчас за двадцать пять градусов тепла, солнце слепит глаза, загар ложится на кожу, в Германии короткий дождь и свежий до дурноты воздух. Себастьян расправляет плечи, разминая затекшую шею. — Was? — Крюгер резко шарахается в сторону от легкого прикосновения. — Расслабься. Ты слишком напряжен, — Искра коротко хлопает Себастьяна по спине и закидывает Orbit с ладони в рот. — Нет. Это неверно, — Крюгер думает, что все происходящее в последние пару дней — неверно. Да, Искра подготовленный диверсант, в ней столько ненависти за аннексию Урзыкстана Барковым, сколько и самоконтроля. Боевая выдержка, подготовка, методичность, внешнее сходство с эмигранткой — Искра идеальный вариант. Только вот Крюгер ненавидит, когда планы меняются. Искра не права: Себастьян не напряжен, он просто подсчитывает варианты. И когда она протягивает Крюгеру пачку Орбита, он непонимающе пялится в ответ. — Ты не умеешь врать, Себ. Возьми лучше, — Искра хлопает пузырем жвачки, мнет пачку, Себастьян подставляет руку, подхватываясь две подушечки Орбита. Как в рекламе. — Не так заметно будет, как ты скрипишь зубами. — Ничего не хочешь мне сказать? — Искра не успокаивается. Крюгер растирает челюстью жвачку. — Я не верю русскому, — Себастьян пялится во все тот же перелесок за грунтовой дорогой. Сегодня никуда бежать не нужно, как и не нужно объяснять, о ком он говорит. — Его голова перевернута. Он сумасшедший. — Ни́кто? — Искра громко хмыкает в ответ. — Он здоровее головой всех нас вместе взятых. И знаешь, почему? — И почему же? — Он единственный, кто посещает мозгоправов регулярно, — Искра зябко обхватывает себя руками, кажется, что ей после Урзыкстана постоянно холодно. Непривычно видеть ее с коротко стриженными волосами, не покрытыми шемагом. — Он лучший у русских в тактике? — Крюгер сплевывает жевачку на землю и злится, когда сразу не может вытащить сигарету из пачки. Курение должно успокаивать, а не раздражать. — Почему тогда он носит этот idiotisch костюм? — Это компрессионный костюм, помогает хорошо двигаться после переломов, — Искра права до тошноты. У Крюгера сувенир из Сирии на руке, у Ни́кто россыпь подарков Захаева, с которыми ему приходиться жить. Ни́кто ничего не делает просто так. Они замолкают, когда Ни́кто скидывает штурмовой рюкзак на землю. Крюгер автоматически смотрит на часы — русский способен убить своей пунктуальностью. — Твои сигареты пахнут, — это первая фраза, которую произносит Ни́кто спустя долгое время. Крюгер не поворачивает голову в его сторону, упрямо рассматривая деревья в окно машины. Сигареты. Можно подумать — это единственное, что его волнует. — Все сигареты пахнут, — коротко парирует Крюгер. Он старательно не замечает, как касается коленом колена Ни́кто. Почти интимно. Почти незаметно. Это естественно, если вы сидите на узком заднем сидении джипа. — Твои пахнут сладко. Себастьян дергается, не понимая зачем Ни́кто вообще завел этот разговор. Очередной акт доказательства превосходства? Куришь сладкие сигареты, frau Крюгер? Бывает ли ему страшно перед вылазками? Так, что хочется зацепиться за любую деталь, лишь бы не прокручивать плёнку будущего задания и не гадать, будет ли Бог сегодня с ними. Крюгеру нечего ответить, он нажимает на кнопку, стекло с легким жужжанием сползает вниз, и тлеющий бычок летит в окно. Жаль этот разговор не может исчезнуть с такой же легкостью. — Дай мне одну, — Ни́кто смотрит прямо перед собой, чуть поворачивая голову в сторону Себастьяна. — Оставлю для особого случая. Крюгер чувствует, как против воли, коротким электрическим импульсом дёргаются губы. Как же, особый случай. Крюгер фыркает улыбкой в зеркало заднего вида, когда Ни́кто дважды хлопает по защелкнувшемуся карману разгрузки, в который он прячет «особую» сигарету.