Их там нет

Как там говорят? Какой русский не любитель быстрой езды? Николай ведет машину быстро — угольки очередной сигареты залетают обратно в салон и жалят руку Крюгера с белыми следами царапин на тыльной стороне ладони. Правда, быстрая езда — это скорее привычка, нежели прихоть, как и то, что Николай старательно объезжает лужи по обочине грунтовки. Со своим опытом он бы мог давать уроки тактической езды: веди машину быстро — не получишь двенадцать миллиметров из снайперской крупнокалиберки в лобовое стекло, объезжай ухабины — не перевернешься на припрятанную мину. Эти правила Николай выучил еще во время миротворческой миссии в Сараево. Эти и много других. Командирование проходит быстро, Себастьян по привычке сверяет время, выворачивая правую руку ладонью вверх. Прятать циферблат с тыльной стороны — снайперская привычка: стекло не бликует на свету, удобно засекать время, когда под пальцами затворная рама. Пихающий в шингл магазины АК Ни́кто заставляет напрягаться, дергает нервы. Из-за него Крюгер просчитывает гораздо больше запасных вариантов отступления, когда начнется жара, лучшая тактика — спасение своей задницы, и хер со счетами тетушки в Австрии. Крюгер и раньше работал на миссиях со Спецназом, прикрывал Russe, наблюдая в оптический прицел, как Ни́кто с размаху долбит подошвой берца в лицо лежащего на земле противника. Себастьян откровенно удивляется такой животной агрессии. «Ты делаешь это долго», — вполголоса говорит он в микрофон рации. На эту частоту настроены только они вдвоем, поэтому можно не бояться, что еще кто-то ворвется в эфир. «Экономлю патроны», — голос смешивается с помехами, Ни́кто хрипит в ответ. И смеется. Verruckter Russe, черт возьми, смеется, вытирая кровь с подошвы, шаркая ботинком о землю — Крюгер слышит это в гарнитуре, Крюгер видит это в перекрестье прицела и скрипит зубами от раздражения, пока человечек на той стороне винтовки сгибается от смеха, упираясь в кирпичную стену ладонью. «Все, что нас раздражает в других, может привести к пониманию себя», — так говорил Карл Юнг. Себастьян ненавидит безумие Ни́кто ровно настолько, насколько хочет иметь свободу поступать так же. «Глупый весь гнев свой изливает, а мудрый сдерживает его», — говорила мама. И Себастьян останавливает себя, вымеряя дыхание со снайперской выдержкой. «Ordnung muss sein unter den Leuten», – говорит мама, и маленький Себастьян клянется, что когда-нибудь ее убьет. Прошлым опытом работы с Ни́кто теперь можно разве что подтереться: одно дело — работать прикрытием, и совершенно другое — работать в снайперской паре на свободной охоте. Обычный боевой маневр: один на позиции с винтовкой, второй с длиностволом перемещается по периметру, обеспечивая безопасность. На предыдущих миссиях Крюгер прикрывал чужой зад, теперь он будет подставлять спину тому, в ком абсолютно не уверен. — Знаешь, что самое страшное было в Урзыкстане? — Искра потягивается крепким телом под шум отъезжающей машины. Крюгер снова смотрит на часы. Николай будет на этом месте ровно через пять часов. Себастьян чуть кивает, сегодня снайперская сетка будет только мешать, и Крюгер осторожно вяжет ткань арафатки поперек лица. — Для меня самое страшное было носить мужские трусы. Представь, ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. Это… Нелепо, — Искра быстро вжикает молнией спецовки с эмблемой британского оружейного завода. Крюгер не может понять ее. Логично бояться умереть от пули, попасть в плен и подвергаться пыткам, но женское белье выше его понимания. — Широкие трусы по колено, шили из сатина. Неудобно очень. Я расплакалась, когда надела нормальное белье... Почему ты не смеешься? Искра переводит взгляд с верхушек деревьев, узко щурясь в темноте. Себастьяну не над чем смеяться: одежда Искры — это последнее, что его интересует сейчас. То, что он застрял с женщиной и психом на ближайшие пять часов у объекта, до которого еще полчаса переброски пешком, кажется ему намного смешнее. — Сейчас у тебя есть возможность носить нормальные трусы. Нет места для страха, — Крюгер не знает, что он может еще сказать, короткие фразы в рацию и долгое молчание в эфире не приучают к долгим и глубокомысленным разговорам. Искра лишь медленно хмыкает в ответ, отчего-то долго смотрит в хмурое небо, подставляя лицо туманной мороси. Кажется, попытка ее поддержать провалилась. Крюгер не машет ей рукой на прощание, когда она разворачивается и покидает точку сбора первой. Прощаться — плохая примета. — Планы теперь другие, охотник? Твоя спина под нашим контролем? — Ни́кто поправляет Петлоры, натянутые поверх маски — непробиваемая защита, под которой ничего не разобрать, глаза разве что, и те вымазаны камуфляжным гримом. И прямо сейчас Крюгер готов выхватить кисть в тактической перчатке, затянутой до рукава ВКК, дернуть вперед-наружу, ударить в место перелома ноги выродка, заломать его руку так, чтобы он пропахал брюхом влажную грунтовку и с размаху вдолбить ботинком череп, наполовину закрытый кевларом, в грязь. Жаль, маска защищает лицо, и бить придется точно у основания затылка. Тогда скорее всего с чавканьем сломается шея, кровь, потёкшая изо рта, пропитает балаклаву, и все еще можно будет перевернуть тело, чтобы рассмотреть это изуродованное лицо. Проклятый кубик Рубика из мяса, дерьма, крови и костей. — Ты молчаливый сегодня. Нам это нравится, — Ни́кто не дожидается Крюгера. Глиняное месиво размазывается под ногами, когда Себастьян делает первые шаги за ним вслед. *** Искра хорошо знает свое дело, не первый год в Химере, да и наставники у нее потрясающие — одна Фара Карим чего стоит. И дело вовсе не в том, что Искра делает что-то не так. Все идет не так независимо от того, что делает малая тактическая группа. Прямо в ночь завершения подготовки к диверсии на периметре завода концерна «БАэ системз» чудесным образом возникает дополнительная охрана, затянутая в нетипичный камуфляж. Особенно в глаза бросаются характерные нашивки. — Крюгер, Искра, наши гости — русские, — Себастьян слушает, как в ухо ворчит Ни́кто. Именно ворчит, будто старая псина, у Себастьяна нет других описаний. Сообщение из рации тут же без труда находит подтверждение: Крюгер разглядывает в оптику знаменитый «Ратник», разве что модель винтовки не узнать — слишком далеко охрана от снайперской позиции. Но Себастьян почти уверен — у большинства пресловутые L85 — худшее оружие, которое Крюгер держал в руках. Oh mein Gott, эти бриташки вообще ничего не могут сделать нормально. Странно, что они вообще догадываются ткнуть нужным концом в женщину. Вывод напрашивается сам собой: люди Баркова с винтовками Британской короны — еще одно доказательство, что местный товар уходит в черную на Урзыкстан не без помощи русских. Смущает не это. Смущает навязчивое впечатление, будто их здесь ждали. — Ни́кто, Крюгер, я дальше без связи, — голос Искры звучит раздраженно, и Крюгер опасается, что в какой-то момент злоба снесет ей голову, и она начнет вырывать кадыки голыми руками. Дальше только разведка наблюдением: Искра не должна себя выдавать шумом рации. — Ты думаешь то же, что и мы? — голос Ни́кто, сжатый помехами, кажется, звучит более угрожающе. Себастьян повторяет себе, что нужно сосредоточиться на операции. Порядок. Дисциплина. Правила. — Ты про палки в руках наших гостей? — Себастьян бормочет в микрофон, особо не стараясь, чтобы его слова точно разобрали. Ни́кто хмыкает рваным шипением, соглашаясь. Снова не голос — песий лай. Если Себастьян когда-нибудь заведет псину, он назовет ее «Ни́кто». Сейчас же Крюгер старается не свалиться за рамки четко очерченных в голове правил и гонит из мыслей саднящую занозу: посадить на поводок самого Ни́кто было бы куда слаще. Крюгер отстраняется на минуту от окуляра винтовки, сосредоточенно вдыхая и выдыхая. Нет. Неправильно. Не должно возбуждать. Все идет слишком гладко, охрана словно делает вид, что патрулирует периметр, Ни́кто готовит наблюдательные позиции, беззвучно обеспечивая безопасность, Крюгер следом занимает боевую точку, и оба они следуют перемещению Искры. Из цеха в цех. Уверенно и без лишних движений. Их будто специально провожают в ту часть объекта, из которой сложнее всего бежать. Поэтому, когда в оптическом прицеле Искру вяжут, заламывая руки за спиной, ребята в Ратниках, Крюгер почти не удивлен. А вот когда Ни́кто кашляет сдавленным «сука» и ввинчивает ему в уши «прикрой меня», Себастьян готов сам прошить русского выстрелом навылет. «У нас приказ не высовываться», — осторожно начинает Крюгер и уже заранее знает, что эта фраза не сработает. «Русские не бросают своих на войне, слышал о таком? — голос Ни́кто звучит буднично, будто он собирается на улицу выйти, чтобы перекурить. — У нас один приказ – уничтожить цель. Мы не думаем о противниках, как о людях. Просто цели. Сейчас мы получили больше целей». Scheiße. Они еще говорили, что этот Russe не dolbo’ob. *** С Никто сложно спорить, да и у Андрея не возникает такой мысли, они молчаливо договариваются идти за Искрой — не самая выигрышная авантюра, но Никто это кажется забавным, а Андрей знает, насколько дорога может быть жизнь любого оператора. Смешно даже — такое разное отношение к происходящему и такое одинаковое решение. Ссыкливый австриец молчит в наушниках, Андрей и не надеется на его прикрытие, выбирая тактику, старую, как мир: один отвлекает, второй работает. Вот они оба как на ладони: номер один — Андрей, номер два — Искра. У Крюгера сейчас номер ноль. «Пизда», — думает Андрей, когда чувствует, как его хватают за шкирку и тянут назад по узкому коридору, потом резко дергают направо и прижимают к стене. Сейчас не нужно вырываться — положение невыгодное, нужно дать противнику ощущение, будто ты расслаблен и не будешь сопротивляться. Хотели бы убить — сделали бы это сразу. Андрей знает: Ратник напичкан кевларовыми панелями и, если от пуль они защищают достаточно хорошо, то против ножа никуда не годятся. Дальше просто: рвануть, дотянуться, вывернуться, встать и с размаху… — Tvoju mat’, — Андрей вперяется взглядом в пару карих глаз, чуть прикрытых клеткой шемага. Крюгер прижимает его к стене, наваливаясь телом, Андрей прижимает к его брюху вычищенный от легкой ржавчины ОЦ-4. — Твой угол обзора не давал полной картины. В узких помещениях нужно работать вдвоем, — голос Крюгера немного расслабленный, как будто он вынужден после тяжелого дня объяснять очевидные вещи. — Ich habe dich mit vorgehaltener Waffe. Все просто: типичный прием работы в паре, когда один целится с колена, второй стоит за первым и дергает за шиворот в случае возникновения противника в слепой зоне. Только вот Андрей не знал, что номер Крюгера сместился с нуля на двойку – слишком рано списал его со счетов. Крюгер думает, что русскому не обязательно понимать смысл сказанного, но отказать себе в удовольствии прижаться лбом к маске и, рассматривая бегающие зрачки, сказать о собственном превосходстве, он не смог. Ни́кто молчит, хоть Себастьян и уверен, что ему есть что сказать. Слишком много злобы становится во вдруг остановившемся взгляде. — Не проверяй мою способность к насилию, — Ни́кто перекатывает хрип в агрессивном рычании. Ja. Guter Welpe. Крюгер не думает проверять, он наслаждается ощущением, как грудь Ни́кто тяжело поднимается под его телом. Крюгер чувствует, как нож чуть сильнее вдавливается ему в живот. Крюгер не теряет голову. То, что ты работаешь в ЧВК долгое время — уже само по себе доказательство профессионализма и выдержки. И не нужно рассуждать о том, что будет, если он припечатает Ни́кто к стене в другой, более мирной ситуации. Крюгеру даже кажется странным, что Ни́кто не перегрыз ему глотку. Хотя с другой стороны ничего странного здесь нет — из-за сплошной черноты маски можно разглядеть только воспаленные красные склеры, морщинки в уголке левого глаза и потекшее веко правого, а вот рот нет — надежно прикрыт пластиной. На таких собак нужно надевать намордники. Один из нас урод. Крюгер делает шаг назад. Он не думает о вязком, царапающем ощущении контроля. Он профессионал. И он с Ни́кто в расчете. Оказывается, что работать в паре с русским очень просто: отсутствие страха не делает его кидающимся на пули идиотом, что особенно важно, когда вы отходите тихо. Ни́кто работает быстро, практически бесшумно, между делом отрывает нашивки со снаряги убитых — не боевой сувенир, метка, которую они положат на стол Николаю, и пусть уже он разбирается с тем, кто именно их встретил на объекте и какого черта усиление охраны стало для них таким неожиданным и охрененно неприятным сюрпризом именно в эту ночь. Помимо тишины и быстрой работы Крюгер получает почти эстетическое удовольствие от логичности и четкости действий Ни́кто. Они не разговаривают, им не нужно договариваться: взгляд, сигналы руками, ни одного лишнего движения — они не просто не мешают друг другу, они интуитивно дополняют друг друга. И это тоже похоже на музыку. То, что Искра, Ни́кто и Крюгер оказываются в машине Николая через три часа двадцать минут, можно было бы назвать чудом, но когда ты больше пяти лет находишься в составе боевой группы, то осознаешь достаточно быстро — чудес не бывает. Себастьян чувствует, как под задницей подпрыгивает на мелких ухабах жесткое сиденье автомобиля, и курит, кажется, третью. Жаль только, запас «Harvest» закончится примерно в половину раньше, чем Себастьян рассчитывал. Scheiß auf, лишать себя раскатисто сладкого вкуса табака, — преступление. И если нетерпение грех, то Крюгер готов вариться в котлах ада целую вечность до второго пришествия. — Есть такая примета, — Ни́кто стягивает перчатки, несколько раз медленно сжимая и разжимая кулак. Синие полосы изоленты на нескольких пальцах стерлись по краям, — одна сигарета должна быть счастливой. Крюгер не верит в приметы. Он не верит в Бога, счастливые числа и Шамбалу. Но он внимательно смотрит, как Ни́кто с тихим щелчком расстегивает черные крепления маски, вытаскивает сигарету из нагрудного кармана, ту самую, со сладким запахом, хлопает себя по разгрузке и, наконец найдя пачку «Kent», засовывает ее туда фильтром вниз. — Отец рассказывал нам это, — машина рычит мотором, Искра и Николай на передних сидениях, и вряд ли кто-то слышит их разговор. Ни́кто склоняется близко и снова прошивает своим пробирающим взглядом — лед, который с хрустом можно расколоть ножом. Смотрит глубоко, ровно, не моргая. Прямо в глаза. Сытую улыбку можно прочесть в чуть прищурившихся веках здорового глаза. Камуфляжная грязь складывается вокруг них черными трещинами. — Одна сигарета должна переходить из пачки в пачку, и если ты дожил до того момента, когда можешь ее выкурить — ты счастливый парень. Крюгер не вздрагивает, когда ладонь Ни́кто ложится ему на бедро. Он даже не спрашивает себя, какого черта это происходит. Ни́кто ведет медленно, прожигающим через ткань прикосновением вверх и так же медленно вниз. Себастьян не расслабляется, он пытается зацепиться за голубые края радужек, чтобы не пропасть совсем. Что, если положить руку поверх ладони Ни́кто и направить туда, где болезненно ноет? Здесь. Сейчас. На глазах Искры и Николая. Сжать зубы, приподнять бедра, помогая пальцам без ногтей забраться в прорезь-клапан ширинки. Ни́кто чуть склоняет голову, закатывая балаклаву с одной стороны, поднимает руку с бедра Себастьяна, чтобы достать сигарету, и потом зажимает ее зубами. Крюгер думает, что все закончилось. Инцидент исчерпал себя — минутное безумие, минутная слабость — название можно придумать любое. Искра ничего не видела: она устало пялится в окно, прижавшись лбом к стеклу, Николай ничего не видел: он сосредоточен на дороге. Они все устали, Крюгер чувствует ноющую боль в мышцах, и сил нет даже на то, чтобы снять проклятый шемаг с головы. Все в норме, подготовку к диверсии можно считать частично выполненной, все живы — можно расслабиться. Особенно в тот момент, когда машина подпрыгивает на очередном ухабе, и рука Ни́кто возвращается на бедро и осторожно ныряет глубже. Медленно вверх и вниз до тупого ноющего возбуждения. Крюгер быстро заводится после того, как отпускает адреналин. Тянет ветром из приоткрытого окошка со стороны Ни́кто и горьким запахом табака. Крюгер напрягает живот и чуть подается пахом — почти незаметное движение, будто пытается устроиться удобнее. Безумие. Не должно возбуждать. Но Крюгеру слишком нравится, чтобы прервать движения чужой руки по внутреннему шву брюк. Себастьян откидывает голову, упираясь затылком в велюровое сидение, не спуская глаз с зеркала заднего вида, в котором все так же сосредоточенный Николай и краешек чуть задранной балаклавы, открывающей кратеры шрамов на щеке и неестественно вывернутый вниз шрамом ожога угол рта. И этот взгляд, от которого не оторваться. Но когда чужие пальцы с давящим движениям накрывают член через рипстоп, Себастьян закатывает глаза. Ja, Ja. Das ist richtig.