Их там нет

Чтобы кончить, когда тебе натирают член через камку, нужно быть либо подростком, у которого разве что яйца не звенят от преэякуляции, либо конченым мазохистом. Крюгер уже давно разменял четвертый десяток, да и когда в койку тащил женщину, особо не экспериментировал. В прошлом экспериментов было достаточно, сейчас секс — просто способ снять напряжение, обычная потребность вроде необходимости пожрать, выспаться и поддерживать свое тело физически здоровым. У тела Крюгера есть базовый набор потребностей и, если вовремя проводить техобслуживание, его тело продолжает быть надежным инструментом. С телом все просто. С головой есть очевидные проблемы. «Rebellischer vemuft», — почти шепотом говорил Голем, проводя большим пальцем по щеке Себастьяна. Голем больше ничего не значит. Нет, Крюгер не выскакивает из Лэнд Ровера, как только он тормозит за обнесенным сеткой забором базы. Не прячет багровые поцелуи смущения на щеках, не прячет глаз от безразличного взгляда Ни́кто. С ним все: от постукивания кулаком в воздухе до тихого, частого от возбуждения дыхания — получается естественно. Почему? Крюгер не может объяснить, не сейчас, когда в глотке песок, в штанах тесно, а Ни́кто через два отражения хлопает дверью по ту сторону машины, как-то слишком медленно натягивает перчатку на руку, лепится лбом к окну и мелко трясет джамбо. И Крюгер оттопыривает мизинец и большой пальцы в ответ, второй рукой поправляя ноющие яйца. Кажется, Ни́кто создает гравитационную сингулярность для стройных линий логики — проклятая персональная черная дыра имени Себастьяна Крюгера — загляни за горизонт событий и окажешься в другой вселенной. Или сдохнешь. Крюгер не понимает Ни́кто, но он его чувствует. Как? У Крюгера снова нет ответа. Tierinstinkt. Ни́кто был бы тем самым мальчиком, с которым в детстве запрещала бы дружить мама.«Er wird dir das Schlechte beibringen», – сказала бы она, не понимая, что Себастьяна уже не нужно ничему учить. Себастьян сам по себе тот самый мальчик, от которого нужно держаться подальше. – Che, solntse nizko, blyadi blizko? — помятая рожа Минотавра — первое, что видит Крюгер, входя в небольшое помещение столовой жилого комплекса базы. Максим шаркает по бетону расшнурованными берцами, чешет посеревшую татуировку короны на правом плече и дерет рот в зевке — шутка ли шестой час утра. Бодрствование в это время для Минотавра почти преступление. — Seichas nash Romeo pribezhit, i vsem pizdets. Минотавр хлопает дверью холодильника, берет колбасу и режет на весу хлеб, засыпая крошками пол. Крюгер понимает лишь часть слов, сказанных Максимом, даже не пытаясь вникнуть в суть. Минотавр редко говорит по делу, природа не наградила его острым умом, но это не делало его плохим оператором. Дмитрий совсем другой — мозговой центр группировки Спецназа, мало эмоций, мало слов и почти немецкая четкость. Барков много потерял, когда Бейл перешел на сторону Альянса. В столовой собираются не все: следующим заходит Николай, тут же заливающий кипятком растворимый кофе в кружке, Ни́кто появляется почти одновременно с ним, такой же медитативно отрешенный, как и в первый день брифинга, хотя под балаклавой не разберешь, что там расписано на его изуродованном лице. Крюгер не видел его, но уверен наверняка. Последним появляется Дмитрий, со входа широко задевает Ни́кто плечом и словно не замечает этого. Себастьян готов поклясться, что Ни́кто громко хмыкает в ответ. Себастьян это чувствует кожей. — Davai, rasskazhi chto-nibud' interesnoe, ty zhe u nas tut glavnyi dirizher, — Бейл расстреливает Николая раскатистой автоматной очередью русских слов. Тот внимательно смотрит в растекающуюся лужу дрянного кофе, размешивает так и не добавленный сахар, звонко стуча ложкой. — Тебе следует говорить по-английски, — Николай наконец отрывает от кофе взгляд и медленно переводит его на Крюгера. Себастьяна всегда восхищало его одинаковое уважение к союзникам, врагам и смерти. Себастьян восхищался, но не мог это принять. Ровно как и особенные отношения Искры с мужскими трусами. Мертвые должны быть мертвы — так говорил Крюгер в ответ на железное правило носить три жетона, принятое в Химере: один для умершего, второй для того, кто собирается хранить память о погибшем, третий для Николая. «Мне некому отдавать второй жетон», — отвечал тогда Крюгер. Николай пообещал тогда прислать его тетушке в Вельс. Себастьян в ответ назвал Николая verdammter manipulator , но жетоны все же забрал. — Может, мне еще на немецком заговорить, — Дмитрий лающе огрызается, и до Крюгера почему-то только сейчас доходит, что он единственный среди собравшихся, для кого русский не родной. Какая честь. Отчего-то думается, что на его глазах разыгрывается трагедия посерьезнее «Фауста» Гете, и наблюдать за таким лучше всего из зрительного зала: Себастьян занимает место на галерке, за столом у стены. И снова не видит, но чувствует, как Ни́кто встает за его спиной. Можно ли ему доверять после того, что произошло? Ответ все еще «нет». — В чем твои претензии, старший сержант Белов? — Николай делает вид, что не слышит откровенной агрессии Дмитрия. Минотавр разве что под ноги не сплевывает, отзываясь невнятным «Romeo sranyj». Крюгер слишком сообразительный, чтобы не понять: дело не в том, что их ждали на объекте. Дело в Искре. Удивительно, насколько русские могут быть сентиментальными. — Bist du überrascht, Kamerad? — волосы на загривке по-звериному щетинятся, когда Ни́кто практически шепчет в ухо. Он говорит с ломаным акцентом, и Крюгеру снова хочется вцепиться в его глотку. — В чем мои претензии? — странно видеть Бейла без балаклавы, еще более странно осознавать, что у них с Минотавром на двоих практически идентичные лица. Такие похожие и такие безгранично разные. — Либо среди нас крыса, либо это сраная заказная подстава. Я несу ответственность за своих людей — Ха, а я говорил, что это все ебанное 11 сентября, — Минотавр гудит, тщательно пережевывая хлеб с колбасой, и кашляет в кулак. — Выйдите, — у Николая есть потрясающая способность затыкать рот одним словом. Вершина его мастерства — заставить заткнуться взглядом. Всем в Химере знаком этот взгляд, от него не становится страшно, да и пальцы не вздрагивают мелкой дрожью. Этот взгляд говорит тебе «Я прямо сейчас оцениваю твою способность продолжать службу в группе», и почему-то не хочется получать молчаливый вердикт «не годен». — У нас с Dimoj есть большой разговор. В пять после полудня бриф в общем зале. Отбой. — Мгм, blyat’, если нас всех здесь раньше не перестреляют. Крюгер на секунду прикрывает глаза, набирая до отказа в легкие воздуха через нос. Eins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben… И Минотавр забирает личный приз Себастьяна за самую идиотскую фразу перед занавесом. Крюгер выбрал бы что-то вроде «Die ganze Welt wartet auf Zerstörung». *** Крюгер растирает грязь камуфляжного грима, смешивая его с мылом — не лучшая идея, воск и масло сложно соскрести с лица, несмотря на напечатанное на упаковке «легко смывается теплым мыльным раствором». Die ganze Sache war abgekartet. Логичнее было бы выскрести грязь с лица в кубрике, но чертового Минотавра прибило попиздеть, притом что тот на русском-то говорит, будто ботинок жует, а его попытки выстроить светский разговор на ломаном английском с примесью довольно гадкого немецкого не прекращали раздражать, даже если раз пять повторить детскую считалку в уме. — Вазелин, — Крюгер не вздрагивает, когда слышит позади себя гавканье Ни́кто. Он почти не удивлен. В кафельном пространстве общего сортира становится тесно. — Что «вазелин»? — Себастьян отрывает взгляд от грязно-зеленых потеков на раковине, чтобы найти в зеркале пару немигающих голубых глаз. Гораздо удивительнее видеть его… таким. Без привычного ВКК, без разгрузки, подсумков, сухарки — всего того, что делает его комком плоти, упакованным в форму. Штаны с нашлепками карманов, футболка с символом крыльев и меча у груди, золотая цепь на шее, уходящая под ворот: не будь на нем вечной балаклавы и выворачивающих кожу ожогов — обычный человек. — Вазелин смывает это дерьмо, — удивительно, но после этих слов Ни́кто опускает взгляд. Ебучий Америго Веспуччи. Себастьяну не нужно открывать Америку во второй раз, он и раньше знал это. Разве что к парням, носящих с собой тюбик вазелина, себя не относил. — Лучше повернись. Крюгер отвечает банальным «а то что?», хочется дернуть подбородок вверх, но сейчас он просто возвращается к бесполезным попыткам избавиться от ебучей краски на лице. Мыло щиплет глаза, Крюгер фыркает, чтобы теплая вода не затекала в нос, тело почти расслабленное, внутри только звенит «ты снова подставляешь ему спину, Крюгер» и немного «он дрочил тебе сквозь одежду, Крюгер». В сочетании с нелепым замечанием о вазелине становится пиздецки смешно. А вот когда на плечо ложится чужая ладонь — не очень. Тело срабатывает на десятку, инстинктивно дергаясь, пальцы сжимаются на кисти Ни́кто, рывок, шаг вперед и… Себастьян нелепо пялится на кусок ваты в пальцах без ногтей. Вот зачем этот ублюдок отводил глаза. – А то останешься… хм… obosrannym. В дерьме на твоем лице, — по глазам невозможно понять, издевается этот русский или говорит серьезно. Весь Ни́кто, кажется, балансирует на грани издевки и маниакальной серьезности — никогда не знаешь, каким он перед тобой будет сейчас. Когда вата с жирной, отвратительно пахнущей дрянью касается лица, Крюгер закрывает глаза. — Ty hochesh' ostat'sya chistym. Себастьян понимает каждое слово и внутренне соглашается. Быть чистым — ровно то, чего он хочет. После убийства своей матери, после вырезанной деревни в Мозамбике, после Голема — Крюгер хочет быть чистым. Чертов русский видит его своими неморгающими глазами насквозь. — Что еще скажешь? — нет никаких «а то что?», Себастьян послушно подставляет лицо мягким движениям, не открывая глаз. Ему не нужно их открывать, он под закрытыми веками точно нарисует синюю балаклаву, рваный след шрама вместо брови и косое углубление переносицы. — Что ты, хм, ebnutyj, — Крюгеру не нужно переводить, благодаря Егору он точно знает, что значит последнее слово. — У человека с мозгами на месте не встанет на урода и инвалида. Сдержаться практически невозможно, глотку сводит нервная дрожь идиотского смешка — дурацкая ситуация, ее вообще не должно существовать, не в этой вселенной. И если кто-то сейчас зайдет в сортир, то Крюгер не сможет объяснить, что, черт возьми, происходит. Себастьян почти наслаждается тем, как уродливые пальцы ведут жирные полосы по его коже, и это тоже объяснить невозможно. Не хочется объяснять. — Молчишь. Тебе нравится. Нам нравится, когда ты молчишь. Иногда, — русский видит его насквозь, от грязных разводов на лице до трепыхающихся кишок. Странно, когда кубик Рубика превращается в твой внутренний голос. — Вытри лицо бумагой и умойся. Подтирку словно сделали из наждачки — Крюгер снова и снова отрывает туалетную бумагу, дерет щеки — простые действия, снова и снова до тех пор, пока его не сгребают за шиворот и не прижимают с размаху к стене. Себастьян дергается с натужным «Was hast du…?», давится словами и сдавленно мычит, когда Ни́кто прижимается бедром между его ног. — Собираюсь доделать все до конца. Бам-бам-бам, теперь Ни́кто строит стену, только вот эта стена не между ними, это стена сраной пыточной камеры, из которой не сбежать. И Крюгеру нравится. Последнее, что замечает Себастьян перед тем, как тело берет верх над разумом — это то, что кафель стены грязный. И то, что он неприятно дает холодом о неприкрытую рукавами футболки кожу на руках. Дальше только белый шум в башке. Все. Аlles. Еще одно невыносимо тягучее движение бедром Ни́кто, и Крюгер медленно начинает тереться о его ногу в ответ. Как сраная псина. В дымной башке спорят друг с другом душащее унижение и инстинктивная похоть. Неправильно и хорошо. Движение за движением. У Ни́кто невыносимые глаза. Такие голубые радужки и такие неподвижные зрачки. Это не важно. Не важно. Не правильно. Хорошо. — Его зовут Андрей, — рука Ни́кто опускается ниже, ладонь с нажимом проходится по ширинке сквозь давящие швы, хочется поставить его на колени, задрать ебучую балаклаву и запихать член в изуродованный рот. Чтобы до отвращения сладко. Чтобы со слюнями и хлюпанием. Себастьян еле выдавливает из себя сиплое, вопросительное мычание. — И он чертов слабак. Для Крюгера, чистого Крюгера, трахающего баб исключительно в миссионерской позе, чтобы просто слить напряжение, выучено натягивающего гандон, вымеряющего половой акт (не секс, не смачный трах, не еблю – половой акт) чуть ли не по минутной стрелке по-военному перевернутого к себе циферблата, происходящее становится сраным откровением. Он хочет Ни́кто. Так же сильно, как хотел Голема. До сведенных скул, до крови на губах, до изнеможения, спермы на заднице, слюней на подбородке и животной отключки после. — Он в тебя влюблен, подумать только, — балаклава глушит слова, но Крюгер явственно слышит в голосе… Зависть? Злобу? В голове больше ничего не остается, когда Ни́кто пытается справиться с его ремнем и Себастьян помогает ему. Хочется. Отвратительную руку без ногтей со скользящими остатками вазелина хочется. Изуродованный рот на своих губах хочется. Закатывающиеся глаза под нависающие веки хочется. — Он хотел быть военным. Но с Захаевым все пошло не должным образом. Андрей дал нам лицо под маской. Блять, что он несет? Затылок ноет болью, когда Себастьян прикладывается им с размаху о стену — слишком тягуче отзывается тело под лаской ущербных пальцев. Даже через хлопковую ткань трусов. Крюгер уже готов проклясть Искру за слишком яркую ассоциацию, намертво застрявшую под черепом. Когда в коридоре слышатся шаркающие шаги, Ни́кто не останавливается, не отстраняется, его не накрывает стыдливый страх так запросто быть пойманным в охуеть какой неоднозначной ситуации. Schurke осторожно пишет линию у самого низа живота, чуть тянет за редкую полоску волос и прикладывает указательный палец к губам под балаклавой. Шаги ближе. Блятские глаза с голубыми радужками щурятся так, будто Ни́кто улыбается. Будто ждет, пока Крюгер решит прекратить сомнительную ласку. — Scheiße, — Крюгер почти автоматически хватает Ни́кто за горловину футболки, чувствует, как режет золото цепочки ладонь, и рвет дверь туалетной кабинки. Scheiße. Другого слова не подберешь. Хлипкая щеколда не сразу попадает в петлю, Себастьян все еще держит Ни́кто, когда кто-то заходит в сортир. Крюгер хочет, чтобы Ни́кто продолжал, и плевать на причину: гонка адреналина на операции, долгое воздержание или что бы то там ни было еще. И Ни́кто продолжает: приспускает трусы, оттягивает скользкой рукой крайнюю плоть. Остается только радоваться, что фастекс тактического ремня не сделан из металла — стояло бы оглушительное ритмичное бряцание, когда Себастьян начинает буквально трахать плотно сжатую ладонь Ни́кто. В соседней кабинке, кажется, кто-то ссыт, кажется, Минотавр, Себастьян не уверен, он озабочен тем, как бы не заскулить сквозь сжатые зубы — это мало похоже на романтическое свидание с продолжением, это вообще ни на хуя не похоже. Крюгер любит красивых женщин с подтянутым телом, с ухоженной, ровной кожей, с длинными светлыми волосами и большими голубыми глазами. Абсолютно невыразительных и абсолютно не запоминающихся женщин, похожих друг на друга. — Davai, — Ни́кто даже не шепчет, он тихо выдыхает, откидывая шею чуть в сторону, показывая, как шрам, выползая из горловины футболки, прячется под балаклаву. Цепочка ползет и цепляется, открывая нательный крестик — это добавляет фантасмагорической нереальности происходящему, как и гребанное кряхтение гребанного Минотавра за тонкой стенкой. Для полного крушения картины реальности Крюгера не хватает волшебной камбалы, выплывающей из унитаза и обещающей выполнить три его желания. Хочу снять с него балаклаву. Хочу поставить его на колени. Хочу, чтобы он отсосал мне. Ни́кто говорит «davai», и Себастьян плотно цапает его прямо в безобразное основание шеи, пока рука русского без нежностей и ласк, поглаживаний уздечки и игр с яйцами четко и ритмично отдрачивает ему в кабинке с хлипким замком у металлического унитаза на базе Химеры. Крюгер кончает, когда Ни́кто берет его за подбородок, надавливая вниз так, чтобы поймать его взгляд и смотреть долго, не моргая. Тот самый взгляд, к которому Себастьян уже привык. Короткий оргазм не похож на взрыв сверхновой, ничего волшебного и фееричного, тело привычно напрягается, бедра дергаются и дрожат, сложно выдержать гипнотический взгляд замерших зрачков, и Себастьян смотрит на след укуса на шее. Теперь Крюгер знает, каковы его шрамы на вкус. — Кто такой Андрей? — Себастьян тычется в шею Ни́кто, нос упирается в колючую ткань балаклавы; на него накатывает привычное посторгазменное чувство пустоты. Сил нет даже на то, чтобы натянуть с бедер измазанные спермой штаны. — А ты не слишком сообразительный, — Ни́кто бесцеремонно вытирает ладонь о футболку и штаны Себастьяна, не переставая прижимать к себе второй рукой, почти ласково почесывая макушку тремя пальцами. Теми, на которые Ни́кто не клеит синие клейкие полосы. — Vse-vse, tik-tak, fritz. Все прекращается очень быстро, Ни́кто коротко пихает Крюгера в живот, еще раз вытирая руки об него, и хлопает дверью чуть тише, чем Минотавр.