Их там нет

Светке чертовски идет это платье. Такое красное, летящее, летнее — в мелкий белый цветок. Волосы — густая черная копна. И глаза. Какие у Светки глаза — с ума сойти можно, зеленее росистой травы утром. Зароешься в эти глаза взглядом, в волосы рукой и будто дома. И вместе. И навсегда. Андрей щурится от солнца, которое путается в посеревшей старой тюли — летом в Ярославле хорошо, солнечно — тянется телом на кровати, разминая затекшие мышцы. Завтра пятнадцать суток положенного отпуска, Светка вертится перед зеркалом в дверце шкафа, оглаживает платье, хмурится, тянет на бледное плечо короткий рукав — в этой старой хрущевке со старым сервантом Андрей дома. Прав был старик Драйзер: домашний уют — одно из величайших сокровищ мира. — Товарищ Сушко! — Андрей окликает Свету, выделяя по-армейски ударением последнюю «о», закидывает руки за голову, в которой сладко и дымно, спину колет китайское покрывало с большой глупой мордой тигра, и надо бы поменять его, купить мягкое, да как-то откладывается это на потом. — Иди сюда, разговор есть. Света смотрит на Андрея так, что невозможно не растянуть дурацкую широкую улыбку до скул, еще немного и щеки треснут. С тихим «давай-давай, тик-так» Андрей тянет руку, Света высоко ахает, стоит притянуть ее к себе и примять в объятии так, чтобы она прижалась головой к груди у самой шеи. — Предложение у меня к Вам, товарищ Сушко…— Андрей замолкает, роется в кармане штанов в цифру и радуется, что краснеть не умеет. А еще Андрей не умеет в широкие красивые жесты, не таким его папа военный воспитал. Такие жесты, чтобы миллион алых роз, кадиллак под окном, медведи с цыганами и шикарный ресторан — все это не про него. Зато он спустится дюльфером с восьмеркой на четвертый этаж с крыши с вырванными наспех желтыми цветами, постучит в окно, чтобы после получить по глупой морде этим же веником от Светки, потому что «ты куда пропал, идиот!». Вот это все Андрей умеет. И тогда он достанет еще один желтый веник, который чудом не вывалится из кармана той же цифры, потому что «а я знал, что ты так сделаешь, поэтому вот», и Света никогда не узнает, что неделю не выходил на связь, потому что брюхом по песку возил в Эль-Надааре. «Просто ученья долгие выдались, Светк, ну че ты», — вот и все, что нужно ей знать. — В общем, это… Закрой глаза и руку вытяни, — Андрей вдыхает запах щекочущих нос волос, и глотку сушит счастьем. Коробку для кольца он так и не купил, поэтому надевает его сам, цепляя за изгиб фаланги безымянного пальца. Света в ответ открывает глаза и моргает часто-часто, пялясь на красный рубин в сердечке. — Короче, я думаю, фамилию тебе менять пора. Они целуются, жадно, глубоко, голодно до влажного соленого счастья в зажмуренных глазах. Света царапает затылок так легко, что мурашками покрывается загривок. И кажется, что не существует ничего больше кроме яркого солнца, поглаживающего черные растрепанные волосы, горячих, мягких губ и бедер, сжимающих бедра Андрея, когда Света упирается ему в грудь ладонями. Андрей так и не стянул толком цифру, Света так и не стянула свое платье в мелкий белый цветок — оно движется мягкими волнами, мнется в такт движениям. Запах Светы у Андрея под кожей, в легких, у самого сердца — стучит внутри и не дает сдохнуть под пулями на «учениях». Платье собирается под грубыми руками, Света потом будет ворчать, но это потом, сейчас — влажно, горячо и медленно-медленно. Им некуда торопиться, впереди целая жизнь — так запросто ей не наживешься. Светка — целый зеленоглазый космос, вестибулярка идет на хер, и ты летишь, приподнимая бедра, прижимая ее к себе, распаляя ритмичные движения, под высокий, женский, жалобный, сладкий стон. — Блять! — Андрей шарахется, пригибая голову, пытаясь спрятаться от обжигающе горячей воды, льющейся из душа, рука скользит по мутному кафелю ванной кубрика, а ноги подкашиваются от дрожи в коленках. Никто вытаскивает его из безопасной коробки воспоминаний. — Сука, какого хуя?.. Тут же ноющей болью отзывается заросший перелом — Никто решил подарить ему весь спектр удовольствий: от спермы на руке, которую тут же смывает вода, до тупой ломоты в берцовых костях. Он хрипит смехом, отваливается телом чуть назад, задирая вверх рожу в кевларовой маске, сидя на унитазе, цепляется рукой с ровной кожей без шрамов за бачок. Смотреть на этого ублюдка, устроившегося задницей на толчке, не хочется. И на себя тоже смотреть не хочется. — Ты не знал, что взрослые дяди дрочат, — Никто продолжает харкать смехом. У него всегда было дерьмовое чувство юмора. Андрей сжимает зубы от этого «всегда», мелькнувшего в его голове. Никто был с ним всегда, просто Захаев выпустил его из клетки. — Решил разделить с тобой момент. У нашего тела возникают разные потребности. Это никогда не случается просто так. Никто — сплав кевлара, мельхиора и высокоуглеродистой стали, и хрен его знает, что заставило его сейчас зайти в кубрик, вывернуть почти до упора кипяток душа и надрачивать в кулак. — Мгм, спасибо, — Андрей шлепает босыми ногами по холодному полу, ступни колет накопившийся мусор, жесткое полотенце царапает кожу и нихрена не собирает влагу. Никто решил славно попихать хер в кулак, затянув Андрея в схожую фантазию. — Служу России, — Никто салютует от виска плотно сжатой ладонью. — Без головного убора честь не отдают, — Андрей устало вздыхает, пытаясь зацепить полотенце на бедрах, старательно избегая взгляда в зеркало с серой коррозией по краю. Надо бы снять его к чертовой матери. Спрашивать Никто о том, какого хрена он здесь делал и почему решил дернуть Андрея именно в момент подкашивающего коленки оргазма — бесполезно. Он молчаливо терпел пытки в плену, поэтому расспросы и доверительное, долгое молчание точно его не расколят. — Я жду, когда ты спросишь, — Никто ведет маской вслед за Андреем, который, выходя, крепко закрывает дверь в ванной, оставляя его в одиночестве. — А ты расскажешь? — Андрей знает Никто слишком хорошо, чтобы в очередной раз повестись на старую игру «разгадай шараду, пока я буду уничижительно на тебя смотреть». Никто всегда рассказывает только то, что считает нужным. Почти всегда. Бывают дни, когда и его стены трещат и ломаются, тот подставляет мягкое брюхо своих воспоминаний, и, кто бы мог подумать, эмоций. Андрей знает, что помимо жестокости, жажды насилия и злобы, там дохрена чего еще напихано, чего-то вроде скорби, безысходности и отчаяния. Никто тоже человек. В сплаве кевлара, мельхиора и высокоуглеродистой стали порядочно намешано живой плоти и скользких потрохов. — То, что считаю нужным, — Никто даже не открывает дверь. Он просто появляется рядом, разворачивает скрипящий металлический стул, усаживается, складывая руки на его спинке. — Не удивил, — Андрей поправляет чертово колючее, серое, казенное полотенце, которое идет углом на бедре, показывая ямы заросших ожогов. Он не знает, как появилась добрая половина шрамов на его теле. Информация, которую Никто тоже не считает нужным рассказывать. Как и то, откуда в его пачке по-отцовски перевернутая сигарета — коричневая папиросная бумага сильно выделяется на фоне белых с серебром фильтров. Счастливая, что ли? — Счастливая, — резким лаем огрызается в Никто в ответ на незаданный вопрос. Андрей даже не хочет спрашивать, какого черта его мимолетный интерес так сильно цепляет Никто. Не признается, партизан-спартанец. Болезненная страсть Никто хранить свои тайны уже не раздражает, тем более что большую часть из них Андрей все равно узнает. Белая сигарета устраивается между ободранных пальцев — в жизни теперь не так много удовольствий, и глубокая затяжка с густым дымом в потолок — одно из них. «Рассказы» Никто никогда не были задушевными беседами или кинохроникой, изрезанной сепией. Андрей будто вспоминает произошедшее, как если бы в сильном похмелье приходили неясные воспоминания прошлой ночи: сначала яркие, размытые пятна, которые после обрастают деталями. Разница в том, что от этих воспоминаний почти никогда не бывает стыдно. — Твои версии? — кровать скрипит стоном железа, отзываясь на каждое движение. Андрей пытается улечься так, чтобы пружины не впивались в бок. Большой палец упирается в подбородок, дым от сигареты лезет в нос, пока Андрей переваривает чужие-свои воспоминания. Не нужно быть великим математиком, чтобы сложить два и два: заказчик операции — группа людей, близко проходящая по линии интересов Парламента Великобритании, кому-то явно не нравится, что часть оружия нелегально уходит в Урзыкстан — это раз. При этом на заводе их ждали — это два. Кто знал об этапах операции? Собрав полный список, можно вычислить крысу, если придерживаться теории внутреннего шпионажа. И первый в списке Николай, второй Дима, третий… — Слагаемых уже очевидно больше двух, солдат? — Никто, все еще сидящий верхом на стуле, перехватывает свисающую с кровати руку с зажженной сигаретой, тянет к самим темным провалам глаз маски. Слышно, как он шумно втягивает воздух носом: то ли действительно пытается разобрать запах, то ли снова хочет поиздеваться. — От твоих сигарет воняет. До злобного остервенения хочется поправить «от наших» — сигареты они курили одной марки на двоих и не собирались переходить на другие. Но Андрей не такой, он не станет огрызаться. Андрей честный, соблюдающий воинский долг с достоинством. Он морщится, вырывая руку, чувствует, как непривычно тянет болью у основания шеи. Так сильно, что ладонь второй руки дергается к шишкастой обоженной коже. Болезненное ощущение под пальцами не собирается успокаиваться. — Это тебе передали вместе с сигаретой, сувенир на память. Можешь разглядеть, что там, в зеркале, — кевларовая маска неопределенно кивает в сторону. Никто давит на больное — Андрей скорее душу дьяволу продаст, чем осмелится поглядеть на себя в отражение. Задавать Никто вопрос «какого хуя?» бесполезно. Андрей с облегчением выдыхает, когда он решает вернуться к теме разговора. — Либо мы работали слишком неаккуратно, и нас заметили, поэтому усилили охрану. — Тогда возникает следующий вопрос, — табак в руках Андрея шипит, тлея огнем затяжки. Светка курить в кровати не разрешала, — как вышло, что так быстро подтянулись ребята Баркова? — Именно. Значит, нас ждали, — Никто тычется подбородком в правое плечо, застежка маски с шорохом проходится по ткани ВКК. Андрей зеркалит это движение, прижимаясь щекой к пальцам, накрывающим болезненный участок у шеи. — И что ты думаешь? — Я? — Андрей ворочается на кровати, легко приподнимая бровь. Обе брови поднять он уже не может. — Тебе в рифму ответить? — Никто протягивает расслабленную ладонь с ровной белой кожей, Андрей не задумываясь стряхивает в нее пепел. Смешно. Правда смешно. Здоровый угол рта помимо воли тянется вверх. — Нас отпустили, — бормочет Андрей. Сигарета шипит, когда он тушит ее о ладонь Никто. Завтра им придется обрабатывать новую рану. — Барков сказал: «я знаю, что вы здесь и я вас отпускаю». Предлагает решить все полюбовно. Никто в ответ молча трется щекой кевларовой маски о правую ладонь, будто непотопляемый Сэм — и это напрягает. Никто редко бывает таким до утробного урчания довольным, Андрей уверен, сорви с него маску, стяни подшлемник — и там расплывается благоухающая рожа с сытой улыбкой. — Чем ты занимаешься, когда тебя здесь нет? — Андрей чувствует растущее внутри напряжение, вяжущее кишки в тугой узел. Это верная примета: довольный Никто к ебанному пиздецу. — Я имею в виду, когда ты не со мной? У каждого из них есть место, куда можно сбежать. У Андрея — то самое лето в Ярославле, когда он сделал Светке предложение, и последующие пятнадцать дней отпуска. Ровно до того момента, как он закрывал за собой дверь, отправляясь на операцию в Ризабби. «Да ладно, Светк, че ты. Фигня, ученья. В первый раз, что ли? Через две недели дома буду — туфли тебе выбирать пойдем». Когда Света целовала его в щеку, он еще не знал, что целует она его в последний раз. — Уж точно не живу воспоминаниями, — Никто поднимает руку на прощание: раз и будто его никогда здесь не было *** — Кто такой Андрей? — говорит Крюгер, и бритва Минотавра замирает над щекой. Максима видно в узкий просвет двери, тот не особо утруждал себя, никогда толком не прикрываясь: ни когда мылся, ни когда ссал или брился. Крюгер греет руки о керамическую чашку, полную чая, закрывая черную надпись «BOSS #1». Вселенная все же перевернула пузырь реальности, и в этом пузыре Крюгер сидит за столом кубрика, все еще пытаясь понять, как так вышло, что они вырвали Искру из захвата, у Бейла с Николаем состоялся «большой разговор», а Ни́кто ему подрочил. Себастьян проводит языком по зубам. Кожа Ни́кто — соль. Его подранные огнем руки все еще на члене Себастьяна. От этого ощущения тяжело избавиться. — Андрей… ну… — Минотавр сжимает челюсти, вздувая желваки своему отражению. Себастьян не отрывает взгляда от тонкой полоски света, которую загромождает массивное тело спецназовца. Неправильно говорить спецназ. Spetsnazovetz. Бред. По-настоящему неправильно помогать ободранным рукам расстегивать фастекс ремня. Хотя Крюгер уже не берется утверждать, что вообще является настоящим и уж тем более правильным. Минотавр упирается обеими руками о раковину, этого не видно, но об этом можно догадаться — его спина горбится в узком проеме. Наверное, стоит замереть и дать молчанию Максима вызреть в слова. Этого не происходит, потому что в тот момент, когда Минотавр выдавливает из себя вступительное «ээээ», металически скрипит железная дверь кубрика. Вошедший Бейл одним своим видом хоронит хоть какую-нибудь надежду вытащить из Минотавра правду. — Mityaj, tut pro Andrjuhy nash fritz interesyetsa, — Минотавр выбирает лучшую тактику — свалить ответственность на старшего брата. Пусть Дмитрий и старше его всего на несколько минут. Лицо Бейла выглядит так, будто до полного счастья после тяжелого разговора с Николаем ему не хватало именно этой фразы. У русских всего два способа смотреть, и сейчас Себастьян чувствует злой взгляд Бейла, от которого щетинятся волоски на загривке. Точеный подбородок Крюгера с идеально ровной линией челюсти помимо воли дергается вверх в знак принятия вызова. В другое время он бы бросил в Бейла перчатку. Молчание длится несколько секунд, Минотавр начинает насвистывать незамысловатый мотив, продолжая шкрябать подбородок бритвой, и веки Дмитрия устало расслабляются. — Кто тебе сказал? — шорох одежды, Дмитрий медленно снимает снарягу, в каждом движении тонны вымотанной разбитости. — Он сказал, — Крюгер горит с неестественной отрешенностью. Он готов поставить весь свой гонорар за операцию на то, что Минотавр из кожи вон лезет, чтобы не пропустить ни слова. — Blyat’, – Дмитрий мостится задницей на скрипучую шконку, расшнуровывая берцы. — Он тебе доверяет. В тяжелом выдохе Бейл прячет фразу «только этого нам не хватало». Фразу: «Не хватало что?» — Себастьян прячет за дугой легко приподнятой брови. Их молчаливый диалог перестает быть комичным, когда Дмитрий тянется с кровати к стулу и начинает рыскать в кармане кителя, висящего на спинке. — Бывший секретный агент ФСБ, захваченный «Мистером Z» и подвергнутый пыткам, — Бейл сухо цитирует выдержку из личного дела Никто и отдает Крюгеру потрепанный на углах снимок, стандартного размера три на четыре, такие используют для удостоверений и клеят на казенные личные дела. На фото — пацан. Бритая голова, широкие скулы, тонкий прямой нос с мясистой картошкой кончика, глубоко посаженные голубые глаза и улыбка. Улыбка — первое, что бросается в глаза, кто вообще улыбается на фотографии для личного дела ФСБ? — Он семью хотел. Думал, сделает деньги на горячих точках и в тыл, бумажки перебирать, — Бейл сосредоточенно расцарапывает кожу у ногтей. — Если он сказал тебе про Андрея, значит он хочет, чтобы ты знал. Interesno, pochemu. Крюгер пропускает последнюю фразу мимо ушей, даже не стараясь разобрать. Синий китель и белая рубашка с галстуком — то, что Себастьян никогда не увидит на Ни́кто. Только на этом фото. Очередной пузырек реальности лопается. — И кто он теперь? — Крюгер собирает сторону кубика Рубика в один цвет. Диссоциативное расстройство. Один из нас урод. Его зовут Андрей. — Никто, — Дмитрий жмет плечами, пока Минотавр прочищает горло и смачно сплевывает в раковину. *** Фильтр у Harvest сладко обволакивает губы, Крюгеру нравится, как паточный вкус мешается с горьким вкусом табака. Кажется, что в этой стране постоянные смог и морось: дымный туман цепляется за ели за сеткой-рабицей, Крюгер пускает дым тонкой струей, сжимая губы, закидывает голову, подставляя лицо мелким укусам дождя. Надо бы поспать, но в башке такая же тяжелая, плотная морось мыслей, она стучит изнутри по черепушке, мешает сосредоточиться, воронка зарождающегося смерча вращается вокруг одного имени. Андрей. Слова обретают новый смысл, если ты проживаешь их изнутри. Eins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben, wo ist nur mein Freund geblieben? У Себастьяна не было человека, которого он бы мог назвать своим другом. А Голем, ты про него забыл? Теперь у него появилось целых два. — Можешь остаться здесь, — Крюгер расслабленно расправляет плечи, мокрая ткань куртки неприятно тянется на коже. Он думает, что пора бы уже исключить слово «странно» из своего лексикона, когда рядом находится Ни́кто. Себастьян еще не определился с чувством, которое привязывает его к русскому: то ли он настолько отвратителен до болезненной привязанности, то ли прекрасен до отвращения. Ни́кто хлопает дверью, Крюгер не видит, но слышит это, смерч рассеивается, уступая место упоительному затишью, такому, что захлебнуться можно. Как он догадался, что из девяти человек к нему присоединился именно Ни́кто, сложно объяснить. Наверное, здесь можно винить разделенный на двоих Tierinstinkt. Себастьян не удивится, если узнает, что Ни́кто находит его по запаху. Как псина. Ни́кто или Андрей? двигает пластиковый стул, аккуратно присаживается на него, вцепившись руками с неизменной синей изолентой на кончиках пальцев в подлокотники, они чуть дрожат от силы, с которой он сжимает пластик. — Постоянно болит здесь, — Ни́кто вытягивает ногу, ссылаясь на ноющее чувство в ней. Крюгер коротко кивает. Такое случается после переломов, неприятно тянет при плохой погоде. Забирается под кожу, скручивает кости, и никак от этого не избавишься. Глупый разговор. Крюгер не знает, что говорить, не знает, кто сейчас перед ним, не знает, что делать со стороной кубика Рубика, вставшей в один цвет — остальные не соберешь, если не смешаешь грани, но и этого делать не хочется. Крюгер знает одно — не хочется, чтобы Ни́кто уходил. — Андрей? — Себастьян пробует имя на вкус. Русский замирает на секунду, пялясь в одну точку, будто привыкает к изломанному акцентом звучанию своего имени. — Андрей, — он дважды кашляет в сжатый кулак через ткань балаклавы. Ни одного вопроса. Они оба просто знают. Когда ладонь русского собирает край хлопковой балаклавы у края рта, чтобы подкурить сигарету, Себастьян щурит глаза, пытаясь выхватить хоть немного новых штрихов к цветному портрету пацана с добрым лицом и широкой улыбкой — ему мало знать, как выглядел Андрей раньше, он хочет узнать, как выглядит Андрей сейчас. Это бы сделало его более реальным. Морось вымачивает папиросную бумагу смятого в пальцах окурка, русский продолжает пялиться себе под ноги, даже когда возится, чтобы запихать пачку в карман кителя. Крюгер успевает заметить круглый сигаретный ожог на ладони. Остался ли след от укуса на плече? Движение выходит непроизвольным — в голову снова бьет дикое желание стянуть балаклаву, почему-то кажется, что после этого все шесть граней соберутся правильно. Андрей оказывается немного проворнее — рука Себастьяна замирает в нескольких сантиметрах от его лица, стиснутая крепким захватом. — Нет, — ответ звучит коротко, голос Андрея хрипит, в нем не слышно жесткости, только чуть заметный вкус горького сожаления. И этому слову, похожему на приказ, хочется подчиниться. Кисть тут же расслабляется в тисках чужих пальцев. И когда рука Крюгера сжимает плечо русского, тот не возражает, только касается щекой под балаклавой костяшек Себастьяна. Сигарета Андрея медленно тлеет, пепел сыпется на неровно залитый, пошедший трещинами асфальт. — Ты можешь быть донором, если мне понадобится переливание крови, — эта фраза рождается из руин логики, она ломает тишину, Крюгер убирает руку с плеча Андрея, щелчком отправляя окурок в сторону. Для Себастьяна это самое сокровенное признание за последние три года. Ему казалось, что на подобное он больше не способен. — Надеюсь, до этого не дойдет, — Андрей глухо фыркает, растягивая губы под балаклавой в улыбке, кидает так и не выкуренную сигарету, тушит ее ботинком и уходит.