Их там нет

Выспаться все же не удается, и после ночной операции это кажется наказанием, Крюгеру, похоже, понадобится вся его австрийская дисциплинированность, чтобы сохранить собранную вдумчивость на вечернем брифе. Крюгер мечтает провалиться в сон, выдернуть вилку из розетки натужного бодрствования и погрузиться в блаженную темноту. Ему не снятся сны, Себастьян искренне считает их чем-то удивительным, граничащим с шизофреническим расстройством. За закрытыми глазами тебя ждет только темнота. Ни больше, ни меньше. Крюгера удовлетворяет эта выворачивающая своей простотой логичность. Но сейчас ему не помогает даже заученная в Бундесвере техника быстрого сна, почти никогда не дававшая осечек. Крюгер спотыкается на шагах номер шесть и семь и начинает снова. Шаг первый: расслабь мышцы лица. Шаг второй: опусти плечи и расслабь руки. Шаг третий: выдохни и позволь тягучему бессилию забраться в тело. Шаг четвертый: отключи голову. Шаг пятый: представь что-то успокаивающее. Например, гамак, лето и солнце, заходящее за горы. Например, тяжелое дыхание после операции, поднимающуюся вертушку и чувство спокойного удовлетворения от успешно проведенной операции. Например, голубые глаза, мокрый рот и узкую глотку. Шаг шестой: двадцать раз повтори «не думай». Не думай. У Андрея то самое лицо с фотографии, ровная кожа, тонкий, очерченный рот и шрам на лбу и над губой. Про причины таких шрамов обычно говорят: «Девушку защищал». И Крюгер не удивится, если бы это было действительно так. Крюгер заталкивает пальцы Андрею в рот, надавливает на мокрый язык и вычерчивает слюной каждый шрам на его лице. Не думай. Крюгер хочет, чтобы Андрей был перед ним на коленях — послушный пес с хриплым голосом и широким славянским лицом. Проклятый черный русский терьер. Закатывает глаза, слюна медленно течет по подбородку, и Крюгер держит его за отросшие в слабые кудри, черные волосы, почти выдирая их. Не думай. Язык старательно проходит по члену, с нажимом, такой мягкий, такой старательный. Крюгер скрипит зубами, сухо дергая гортанью. Не думай. Андрей дергается, пытаясь отодвинуться, давится кашлем, и это прекрасно, это власть и контроль, русский будет двигаться, как захочет Себастьян и когда захочет Себастьян. Будет трогать себя тем способом, который захочет Себастьян. Не думай. Крюгер задирает футболку, цепляет край ткани зубами, ведет рукой по животу и сильнее сжимает волосы Андрея, дерет их наверх и слышит сдавленное мычание. Это хорошо. Русскому больно. Русскому должно быть больно — это справедливая кара за тот бардак, который он навел в голове Себастьяна. Еще один взгляд вниз. Орел на животе покрыт мелким потом. Крюгер дает бедрами вперед, чтобы разглядеть, как Андрей судорожно хватает его за смуглую кожу бедер, чтобы не потерять равновесия. Край футболки во рту становится мокрым. Не думай. Член оттягивает щеку русского, Крюгер ведет по губам головкой, и низ живота тянет чертовым узлом. Андрей закатывает глаза под дрожащие веки, голубая луна радужки уходит в бессознательное затмение. Пощечина с хлестким звуком оставляет красное пятно на щеке русского. «Sieh mich an, Andreas!» Почему, блять, Андрей с фотографии застрял в его голове и мешает заснуть? Почему Себастьян называет его на австрийский манер? Почему фантазия, обычно не проявляющая себя, рисует Себастьяну чертово причастие в его темной спальне в Вельце? Большая кровать, темнота зашторенных окон и ощущение того, что все время этого гребанного мира у них в кармане. И мокрые-мокрые губы. И сдавленное глухое мычание, больше похожее на утробный, тихий песий рык. Не думай. Потому что ты хочешь его, Себастьян. Не так хочешь одноразово, с выверенными движениями и отслеживанием минутной стрелки часов на руке. Ты хочешь его не на одну ночь. Ты хочешь, чтобы он был помешан на тебе, чтобы его мир был зациклен и вращался только вокруг тебя. Грязный Себастьян. Грязные мысли. Грязный, похотливый, припухший рот Андрея, созданный, чтобы натягивать его на хер по самые гланды. Не думай, не думай, не думай, не думай, не думай, не думай, не думай, не думай, не думай, не думай, не думай, не думай, не думай. Мама бы отвела Себастьяна в церковь. Крюгер распахивает глаза, пялясь в косо сбитые доски второго яруса кровати. Сбоку на тумбочке стоит кружка с надписью «BOSS #1». В кубрике тихо, не слышно чужого дыхания, Себастьян один. Для Бейлов худшим наказанием оказывается безделье: Минотавр зацепил Дмитрия, хрипел, что тому нужно проветрить голову. Крюгер уверен, что сейчас Максим метелит Дмитрия в спарринге, а Родион с Егором делают ставки, споря с Сид, кто кого первым примнет к татами. Несмотря на то, что близнецов мало что объединяет помимо общей внешности, родители дали им врожденную подвижность и бычью силу. Ни́кто нагло втесывается в мир Себастьяна, и это не началось внезапно. У Крюгера вязкое ощущение, будто это вообще никогда не начиналось, это просто было. Себастьян перерезает глотку боевику керамбитом, шаркает ногой по чавкающей грязи, пытаясь встать, и почти не замечает, как отдает болью спина. Вдох. Медленный, долгий выдох. Свалить ухнувшее на него тело духа быстрее, чем кровь зальет лицо через снайперскую сетку. Чертов моджахед зашел сзади, повалил тычком на землю: благо, что приобретенные на службе инстинкты сработали быстрее. «Давай, поднимайся, умрешь позже, охотник», — шелестит в наушнике голос с грубым акцентом, он дрожью проходит через лобную кость и упирается прямиком в барабанную перепонку. Они оба знают, что снайпер — штучный товар, и подыхать Крюгеру сейчас совсем нельзя. Себастьяна подрывает стянуть костную гарнитуру и растереть ее подошвой берца. «Тебе положено говорить «контакт» и молчать остальное время», — Крюгер ровно шепчет в микрофон, почти не сбиваясь в дыхании. Вместо ответа Себастьяну в голову забирается довольная ухмылка Ни́кто. Ни́кто другой. Не похожий ни на одного оператора. Не похожий ни на одного человека. Иногда кажется, что Ни́кто вообще не человек. Люди обычно отводят взгляд, если пялиться на них в ответ — Никто это не смущает, он упорно продолжает сканировать с ног до головы, не моргая. Такой тяжелый, изучающий взгляд, будто ты сам находишься в перекрестье оптического прицела. Он лишь в редких случаях отводит пробирающий холод голубых глаз. Яркий пример — тогда в вертушке, когда их обоих, задыхающихся, вывозят с линии огня. Крюгер тянет флягу с водой, Никто в ответ качает головой и впивается взглядом в пол. Быть рядом с Ни́кто — все равно, что прогуливаться по полигону, на котором испытывали ядерное оружие: счетчик Гейгера трещит без остановки, зажигаются лампочки оповещения об опасности, и ты знаешь, что чем больше ты находишься в зараженной зоне, тем больше отрава жрет твои кости. Себастьяну кажется, что прямо сейчас он подвис в фазе клинического благополучия. Никто — зараза, от которой нет лекарства. Себастьян пытается забыть свое измученное безвольным удовольствием лицо в отражении загаженного, мутного зеркала сортира, когда обожженная рука путалась в ткани трусов. В поисках логического объяснения всего, что произошло в моментах между уверенным прикосновением руки к бедру Крюгера до глупого, почти интимного признания о группе крови, Себастьян останавливается на типичном для Голема аргументе: «Просто помогли друг другу спустить пар». Голем любил свой позывной, в четвертом отряде KSK считали, что он не имеет души — инструмент, бездушная гильза из глины и грязи. Сбивчиво задыхаясь и отдаваясь чужим рукам наедине с Гансом, Себастьян был точно уверен, что это не так. Просто спустили пар, верно? Широкий жест доброй воли от verruckter Russe. На этом этический спор с самим собой Крюгер для себя считает оконченным. Сейчас это не имеет значения. Все, что важно сейчас: закрыть глаза, прогнать из головы мокрую тугую глотку и голубые глаза, досчитать до двадцати. Расслабиться и восстанавливаться ровно до тех пор, пока тактическая группа Химеры и Спецназа не соберется на вечерний бриф. Три жетона в резиновой оплетке тянут цепочку с шеи вниз, когда Крюгер закидывает руки за голову. *** — Вроде немец, а ведет себя, как ебанный еврей. Прекрасно, — Андрей слышит, как ворчит Николай на кухне. Он не поворачивается, подставляясь спиной, затянутой в посеревшую от времени тельняшку в черную полоску. Половина биографии Николая вычищена из личного дела, как и у многих операторов. Зачастую о прошлом говорит не казенный шрифт в электронном файле, а детали и привычки. Николай не исключение, он так же, как и все, собран из деталей: часто говорит «крайний» вместо «последний» и вертит на языке пресловутое «там, где мы — там победа». — Кружка, — Николай чуть поворачивает подбородок, отвечая на незаданный вопрос. — Постоянно тягает мои кружки, комплекс, блять, у него, что ли? Андрей через оттянутый край балаклавы смотрит, как он распахивает дверцы подвесного шкафа, с унылой обреченностью кидает в фигурную сервизную чашку с синим узором пакетик чая. Подглазурный, чопорный фарфор плохо сочетается с хмуростью и щетиной лидера Химеры. — Нажраться хочется, — Андрей глубоко согласен с грустной фразой Николая. Разве что напиваться он предпочитал один, в его случае любая пьянка могла принять неожиданный оборот. — Быстрее бы уже разобраться с этой пердью и домой валить. Ну что вылупился, голубоглазый? Садись. Стул шаркает, сдвигаясь от стола, когда Николай цепляет его носком берца. Андрею ничего другого не остается, кроме как разместиться за столом, чуть вытягивая больную ногу. То, что Крюгер по незнанию или в запарке взял кружку Николая, кажется забавным. Еще одна деталь: голова военного обычно под завязку набита приметами и суевериями. Поэтому не «крайний», а «последний». Поэтому у Николая, если верить длинному языку Никодима, с собой всегда уродливый детский брелок с зеленым Микки Маусом. Егор как-то с хеганьем добавил, закатив глаза, что талисман подошел бы больше Крюгеру, потому как зеленая мышь приветственно поднимает руку в жесте, слишком похожим на зигу. Как брелок появился у Николая и кому он принадлежал раньше — тайна, в которой толком никто не хотел разбираться. И да. Пить из чужой кружки — дурная примета. — Меня поди среди первых в крысы записал? — Николай в который раз видит Андрея насквозь. Тот отвечает кивком головы. — И что, не веришь мне? — Верю, — губы шевелятся под балаклавой. Под кителем у плеча все еще тянет ноющей болью, Андрей так и не решился посмотреть, что там. — Ну, правильно делаешь. Из тебя бы хороший мент получился, если бы не тот факт, что ты уже стал отличным убийцей, что в принципе… — Николай со вздохом двигает нелепую темно-синюю кружку к центру стола. — Знаешь, как говорят, русский наемник — тварь хуже проститутки, а я тебе следующее скажу… Николай громко прихлебывает из крохотного фарфора, манерно, словно в насмешку, оттопыривая палец. Кажется, они никогда не говорили по-настоящему, так чтобы один на один, Николай вообще не любитель выворачивать душу до кричащей искренности, свойственной лишь попутчикам в поезде, случайно оказавшимся с тобой в одном купе. Для полной картины не хватало разве что пепельницы и дымящийся сигареты. Никто бы закурил. Никто плевать хотел на правила. —...Ты у Захаева не сломался, даже когда он забавы ради тебя выживал. Шваль продажная вот так, как ты, перетерпит и не сломается? Вот и я о том же, — Николай складывает руки в замок, заваливаясь локтями на столешницу. — И здесь я не денег ради, сам понимаешь. И срать я хотел на бриташек, завод их я на хую вертел. Барков — кость в моем горле, сечешь? Чем громче ухнем по этой теме, тем меньше у собак в Урзыкстане стволов будет. Простая математика. А чтобы ухнуть громко, одного взрыва мало. Чуешь? Андрей чует. Николаю нужен штурм, такой, чтобы выли сирены в кабинете Шепарда, чтобы Прайс, старый друг Николая, вываливался со своей бригадой с автоматами наперевес, в неразберихе паля без разбора как по бойцам своего старого приятеля, так и по боевикам Баркова. Операторам Химеры и Спецназа даже не нужно будет вступать в бой, сейчас они отчаянно «привлекают внимание», чтобы после вовремя нажать пуск взрывной диверсии и передислоцироваться на безопасное расстояние. Остальную шумиху уже наведут ОТГ-141 и соответствующие спецы по международной пропаганде. — Мне ты зачем об этом говоришь? — Андрей пялится на черные от грязи ногти Николая. Военную краску с рожи не так легко смыть, застревает, падла, у валиков. Андрею проще – на некоторых пальцах достаточно содрать изоленту. — А тебя хрен разгадаешь, малой. Лучше я с тобой поговорю, чем ты сам с собой разговаривать начнешь. Ты не тупой. Вроде понимаешь, какие принципы нас от проституток отличают. Поэтому из плена не двухсотым, а переебанным вернулся. Чай будешь? Мы ж в, мать ее дери, Англии, так бы уже водку из чашек глыстали, — Николай привычно зачесывает грубой пятерней волосы назад, чтобы после вдавить кулаками глаза в тени под ними. Николай тоже не спал, даже не пытался уснуть. Простой разговор, простые жесты и тонны усталости на плечах дают понять, что каждое его решение: от осознанно слитой информации через посредников на сторону Баркова для привлечения больших сил боевиков до готовности вступать в открытый контакт — результат долгих споров с совестью и ответственностью за свою группу. Искра должна была попасться, именно поэтому в боевой двойке сопровождения были Крюгер и Никто. Нет таких людей в Химере и Спецназе, которые бы справились лучше с вызволением Искры. Николай ставит на стол почерневший от крепости чай в такой же нелепой синей чашке, у Андрея не сразу получается подцепить и бросить в нее три куска сахара. Андрей любит сладкое. С чаем шоколадку какую с орешками и изюмом — самое оно. Никто разделяет с ним эту любовь. *** Бесконечному приливу энергии Родиона можно позавидовать. Андрей вспоминает, как на одной из операций слышал в рации его звонкое, идиотское: «Пацаны, я триста, прикиньте?» — и как Егоров ржал, захлебываясь, в микрофон гарнитуры от хмурого «отсоси у тракториста» Минотавра. И от этого смеха сразу становилось легко. Триста не двести, пацана заштопать можно и будет дальше жить, почти как новенький. Он еще на протяжении пары часов жужжал фразами типа: «Братишки, адаптовитик найдется? Без адаптовитика пизда мне», — и так пока не отключился. А не отключался он долго, как предполагал Андрей, просто из вредности и природной твердости духа. А о твердость духа Родиона можно камни тесать. Наверное, поэтому он сумел завоевать доверие и привязанность надменного Егора из Химеры; тот, хоть и не признавал, что прикипел к пацану, но и скрывать у него это толком не выходило. — Kabzda, mu, koroche, kak v «Chernom yastrebe», pacanu, — у Родиона энтузиазма через край, его неизменная синяя футболка с надписью «БУРГЕР ГРАД» мнется на груди от постоянных мелких движений. Можно было бы подумать, что у него так и не прошедший с детства СДВГ, если бы не его убивающая бриллиантовой точностью сосредоточенность и четкость поставленных задач. Обстановка в ангаре, в котором проводится вечерний брифинг, действительно напоминает киношную, в которой пресловутые «альфа» и «браво» в модных бронежилетах и баллистических шлемах FAST вот-вот прослушают обращение коменданта корпуса морской пехоты и сломя голову побегут героически строить демократию там, где жители не особо о ней слышали. Но они абсолютно точно страдают, потому что абсолютно точно живут в условиях какого-нибудь военного джихада с жестким и кровавым тиранов во главе страны. — Mhm, seichas T-1000 vunosit’ pojdem, — недовольно ворчит Минотавр, скрипя стулом, согнувшись на нем в попытке вычистить пальцем грязь с берц. Его хмурая рожа радостно сообщает, что в спарринге с Дмитрием вышел победителем явно не он. — Da harosh, blyat’, na russkom pizdet’, pravoslavnue, — ставит точку в короткой перепалке Егор, отряхивая плечо найковского костюма от невидимой пыли. Фара в ответ удовлетворенно хмыкает, явно одобряя слова Новака. Крюгер не смотрит, цепляет только периферийным зрением, как Ни́кто выбирает себе место чуть в отдалении, в отличие от первого брифинга, будто избегая или, что еще неприятнее, прячась. Спрятаться не значит испугаться, Себастьян отлично знает, что, затаившись, ты можешь выбрать наиболее выгодный угол обзора, чтобы после точнее нанести удар. Scheiße, от этого русского можно ожидать чего угодно. «Молчит — не лезь», — один из пунктов инструкции по применению, о которых говорил Дмитрий, и Себастьян решает вычеркнуть из головы не только то, неправильное, что происходит между ними, он решает вычеркнуть Никто из окружающей реальности. Будто его здесь нет. Николай много говорит, вдаваясь в подробности о предстоящем этапе операции, и ни одно слово не является лишним: детали нужны не только для того, чтобы собирать по кусочкам личность каждого из операторов, чаще они спасают жизнь. Дмитрий молчит, он сохраняет полную бессловестность в одном случае: когда в корне не согласен. Хриплый кашель Ни́кто возвращает его в реальность имени Себастьяна Крюгера, Сид что-то говорит русскому, можно расслышать легкий хлопок по одежде. И нечто животное, озлобленное болезненно царапает легкие изнутри, дыхание на секунду выламывает легким, сбивчивым вдохом. Хочется подойти, встряхнуть, рванув на себя ворот кителя Никто, расстегнуть, стащить, убедиться, что на обожженном плече прячется след укуса, схватить за горло, вцепиться еще раз, сейчас, при всех, вызвать идиотское удивление. Вы не смеете его трогать. Не смеете с ним говорить. — Настолько нервничаешь? — тихие слова Искры звучат, как легкий удар по щекам, приводя Себастьяна в чувство. Он отвечает недоуменным взглядом. — Сожмешь подлокотники еще сильнее и сломаешь их. Взгляд Крюгера следует за ее коротким кивком и останавливается на собственных белых костяшках. Was zum Teufel? — Скорее испытываю нетерпение, — Крюгер складывает руки на груди, пряча кисти. — Ты и нетерпение? — Искра тихо хмыкает. — Не думала, что вы когда-нибудь встретитесь. Себастьян предпочитает не отвечать. Многим в Химере казалось, что Крюгер практически не испытывает эмоций, он и сам придерживался этого мнения. Логично испытывать боль, голод, сонливость, усталость — эти ощущения понятны, эмоции же удивляют своей непрактичностью. Речь Николая заканчивается логичным планом, исходя из вводных, которые они получили на прошлой вылазке. Большой штурм со стрельбой и фейерверками против тихого плана, который был обговорен в начале операции. Есть заказ, есть его цена и то, каким образом тактическая группа будет его выполнять — дело техники, не касается самого заказчика. Крюгер не любит обременять себя философскими рассуждениями, он – иструмент, его дело – исполнять. Время вне операций — мучение, которое сложно назвать жизнью. И от этого мучения избавляет лишь набор механических действий. По большому счету весь Крюгер — набор механических действий, разделенных на полезные и бесполезные. Жизнь на гражданке не несет никакой практической пользы, там Себастьян бесполезен. А он не любит признавать себя бесполезным.