Быть нужным.

— Мы приехали. Вылезай. Даню разбудили в третий раз за этот день, но в первый раз разбудившим его оказался отец. И это приятно. От осознания того, что такой родной и такой нужный человек сейчас был рядом, грело душу. Ради такого момента можно было и умереть. — Ты снова завис. — отец щелкнул перед глазами, заставляя сконцентрироваться на насущном. — А… да, прости. — Даня неловко вылез из машины, чуть неспоткнувшись о собственные ноги, и они молча пошли в дом. Отец остался внизу с Сашей, который возился у плиты, а Даня поднялся в свою комнату. Почему-то называть это место домом было сложно. Московский вообще сомневался мог ли он вообще хоть какое-то место назвать своим домом, ни Московскую квартиру, ни эту дачу, ни маленький домик в родных Химках. Это всё так, перевалочные пункты, в которые он приходит только, чтобы поспать, поесть и помыться. Всё. Его комната, что здесь, что дома, скорее походит на безликую гостиницу. Тут нет ничего, чтобы отражало Даню. Вот, например, у Татищева Серёжи, по всей его маленькой квартирке висят плакаты разных групп, что-то по типу «Наутилусов», «КиШа» и «Кино», а ещё у него много книжек, всяких чертижей, макетов, есть даже мягкие игрушки ((и, нет, Серёженька, не поверит Даня, что они Катины). Несмотря на постоянный беспорядок, здесь уютно, здесь чувствуется, что кто-то здесь живет. Вот спросишь: «Серёжа, а где у тебя чай?» — а он ответит: «В шкафу, в комнате, посмотри, там между одеждой и учебниками, вроде.» — или «У тебя есть зарядка?» — «Да, под кравтью лежит.» — он в идеале знает, что и где у него «валяется», так что вроде и не беспорядок это во все, просто у Татищева своё мнение по поводу расположения предметов в его доме. В этом весь Серёжа. Вот у Дани, идеальный порядок. И что? Ровные стопочки идеально выглаженной брендовой одежды в шкафу лежат, книжки на полках в алфавитном порядке расставлены. Порядок есть, а уюта нет. Потому что нет в этом и частички самого Дани. Вот нет, и всё. И он вроде бы и рад добавить, а нечего. Кто вообще такой Данила Московский? Вопрос, ответа на который у него нет. Что нравится лично ему? НИ-ЧЕ-ГО. Вернее, что-то ему всё-таки нравится, но это что-то такое неуловимое, что сформулировать в одно не получается. Он просто привык делать то, за что отец его мог похвалить, любить то, что нравится его отцу. И за этим за всем, он кажется полностью забыл, что когда-то любил сам. А ведь раньше он вроде даже рисовал… С какой-то немой обидой он смотрит на стол, где уже давно нет ни красок, ни карандашей, ни исписанных блокнотов, только отчёты, отчёты, отчёты и… На удивление дерево. Не настоящее, однако для Дани вполне значимое и живое. В отличие от всего пастельно-бежево-бордового, оно не идеально-чёрное с малахитовыми камушками вместо листьев и с привязанными к веткам записками. На нем гордо написано: «Капризной принцессе на Новый Год от С.Т — Топ-24 причины, почему мы до сих пор общаемся.» Это подарок Серёжи Татищева. Как Даня докатился до жизни такой? А вот так. Отец, несмотря на все обещания, на прошлое его день рождения не пришёл, и на позапрошлое, и на поза-позапрошлое тоже… Череда одиноких праздников ему надоела, и не найдя кандидатуры лучше, Даня, на свой страх и риск, написал Татищеву. И, о чудо, тот согласился! Уже ночью, едва-едва успев до двенадцати, когда было бы уже поздно, он приехал, всучив ему это дерево со словами: «И только попробуй сказать, что тебе не нравится, я это хуйню весь полёт скручивал!» Можно сказать с этого момента Татищев перестал для него быть просто: «О, смотрите, чё за нищебродный дебил в фонтан лезет!» — и стал: «Бля… Это ж мой нищебродный дебил!» Впрочем, пустое. Думать о Татищеве сейчас не хочется. Вот, серьезно, не для его больной головы, этот вычерна яркий подросток с кучей идей. И да, словосочетания «яркий Татищев» — вполне существущее и действенное. Возможно, выглядит он как тот, кто сдохнет послезавтра, на самом деле жизненной энергии и желания жить в нем больше, чем в ком-либо. Обычно, Дане даже весело наблюдать затем, как он цепляется за любую возможность заполнить свою жизнь яркими впечатлениями, жаль Московский знает чем оно вызвано, вспоминать капли крови на белом снегу до сих пор жутко. Так. Хватит Татищева на сегодня! Почему-то держать в голове больше одной мысли было очень трудно. Данила и не пытался, возможно, чуть позже он и попробует по привычке систематизировать их, но пока в этом не было необходимости, так что он наслождался отсутствием лишних переживаний. После сна голова болела не так сильно, но была до безобразия пуста. Нужно заняться работой, да. Данила открыл ноутбук, зашел в почту, ища отчеты, что должны были прислать ему ещё утром. Так… Что вообще от него требовалось? Что-то по распределению финансирования? Даня старательно вчитывался в документы, но не смотря на то, что буквы больше не растекались, смысл улавливался с трудом. Однако, с горем пополам отчет продвигался, медленнее чем обычно, но прогресс, есть прогресс! — Данила, — в комнату постучался Саша — пошли есть. — Я не хочу. — ответил он. Есть не хотелось от слова совсем, кажется, даже мысль о еде, вызывала новый ком тошноты, несмотря на выпитую ранее таблетку. — Прости, но я вынужден настоять на своем предложении. Тебе надо выпить лекарство, а для того, чтобы его выпить, для начала нужно хотя-бы элементарно поесть. Тем более, если я не ослышался тогда, ты ничего не ел со вчерашнего утра, а это довольно большой интервал. Даже опираясь на то, что во время ангины теряется аппетит, полностью отсутсвовать он не может, если ты не чувствуешь голода — это довольно нехороший знак, затсавляющий меня беспокоится о твоем ментальном здоровье. И… — Хорошо. — спорить с Александром себе дороже — Я спущусь минут через… — он прикинул за сколько успеет закончить отчет — Десять? Можете меня не ждать. — Ладно, но всё же поторопись, еда остынет. — Романов ушел. Даня выдохнул, продолжая печатать. В комнате уже было темно, часы показывали без пяти восемь. Глаза неприятно слезились, а в ушах звенело. Кажется, ему снова становилась хуже. Возможно, ему стоило отложить дописывание на потом, вот только, зная себя, Даня мог сказать, что это «потом» уже никогда не наступит. Поэтому он довел дело до победного. И со спокойной душой и трясущимися ногами, наконец спустился на кухню. — А вот и явление Христа народу. — саркастично произнес отец, несильно хлопая Сашу по плечу — А ты волновался. Даня никак не отреагировал на эти реплики, молча садясь за стол. Куриный бульон? Интересно, когда он в последний раз ел домашние супы? Примерно никогда, отца нельзя подпускать к плите. Он запустил ложку в вкусно пахнущую еду, но ком, застрявший в горле, видимо был против такого питания. Даня постарался дышать глубже, не думая о том, что ему придется засунуть что-то в свой организм. — Мне кажется, ты стал бледнее. — спрашивает Саша — Ты хорошо себя чувствуешь? — Ты спрашиваешь меня об этом уже в третий раз за сегодня. Даня постарался улыбнуться и запихнуть уже наконец в себя этот злосчастный бульон… Ложка, ложка, хорошо идёт… Ладно, и вперед по новой. Рано он распрощался с унитазом. Стул неприятно шаркает, когда он срывается с места, чтобы успеть добежать. Тело бессмысленно содрогается в конвульсии. Когда ж это всё наконец кончится?! … — Ладно. Всё хорошо. — Даня снова изобразил на лице некое подобие улыбки, стараясь успокоить то-ли себя, то-ли Сашу — Завтра я обязательно поем. А сейчас, давайте я просто проглочу таблетки и на этом закончим? На этом они разошлись. Даня лёг на кровать. Ком в горле душил. Он положил подушку на подушку, снова лёг. Не то. Спать хотелось сильно. Этот день порядком измотал его. Но лечь нормально никак не удавалось. Стоило прикрыть глаза, как он снова начинал задыхаться. Даня вставал с кровати, пару раз ходил за водой. Прошло два часа с его первой неудачной попытки заснуть. Он читал, считал, думал, не думал. Наконец, ему удалось задремать сидя. Кажется, он проспал минут десять, пока его тело не начало съезжать с подушки, снова кашель. Широкая горячая ладонь легла на лоб, Даня скорее интуитивно схватился за неё и потянул на себя, прижимаясь, как можно ближе, горячие дыхание обожгло макушку, а родной запах приятно щекотал в ноздрях. Он не стал открывать глаза, ему не хотелось, чтобы это был сон. Хотелось думать, что он правда сейчас не один, и не задохнется. Даня просыпался за ночь ещё раз пять, он снова кашлял и задыхался, но теперь кто-то очень родной и теплый был рядом, чтобы погладить по спине, неловко приобнять и прошептать какой-то банальный бред, на подобии: «Всё хорошо.» Кажется, он впервые спал так крепко и долго.