Быть нужным.

С Даней всегда было сложно. Мальчишка одноремено слишком настойчивый, слишком искренний, слишком громкий, слишком любящий, слишком слабый, слишком похожий на него, до всего того дерьма, что ему пришлось пережить. Уже практически все смирились с тем, что он, Михаил Юрьич — каменное изваяние, не способное на проявление хоть какого-то тепла. Никто из его родственников уже давно не пытается залезть к нему в душу, потому что нет смысла биться в сталь — двери его сердца давно закрыты, запечатаны семьюдесятью замками. Но ведь Дане всегда было больше всех надо! Поэтому этот несносный мальчишка, вот уже около века, продолжает упорно биться головой об эти метафорические двери, кажется, совершенно не боясь заработать гребанное сотрясения. Хотя, возможно это потому что Данечка уже его заработал, иначе как объяснить тот факт, что несмотря на всю холодность и формальность их отношений, он продолжает его любить, продолжает на что-то надеяться. И главное всегда смотрит на него этим своим взглядом.. Таким взглядом, точно таких же синих глаз, каким он сам когда-то смотрел на Киев, с такой же трепетностью, с какой когда-то, ещё маленький Миша, хватался за мозолистую ладонь Смоленска. Московский не хотел этого признавать, но он боялся узнавать в сыне себя. Даже не во внешности, в повадках, в мимике, в привычках. Всё то, что он хотел забыть, всё то, что он в себе ненавидел — было в нём. Сам факт его существования, существования таких же чистых синих глаз — выглядел как несмешная шутка судьбы. Миша смотрит на него, на его жалкие попытки что-то ему доказать, и ему смешно. Смешно до истерики. Ведь одновременно одна его часть желает сделать всё, чтобы этому ребёнку никогда не пришлось пережить хотя-бы малую долю тех ощущений, что он испытывал в его возрасте, эта часть хотела дать ему всю ту любовь, что он не получил в детстве, но другая часть его души кричала и упорно протестовала этому, она хотела забиться под стол, и твердить словно мантру: «Ты обещал. Ты обещал, что никого не полюбишь. Любовь бессмысленна. Любви нет места в твоем и его сердце. Он тоже это скоро поймет. Ты нихрена не знаешь в любви. Ты дашь ему надежду, а оправдать снова не сможешь! Хочешь, чтобы получилось, как с Киевом? Лучше не пытайся, пусть ничего от тебя не ждет. Пусть — это даже пойдет ему на пользу. Ему нужно вырасти сильным. Ты же помнишь слова Алексея? «Любящее сердце — сильным не бывает.» Разве ты этого для него хочешь? Любовь — слабость. Он не станет самостоятельным, если ему будут помогать. С высоты очень больно падать, Миш…» — пусть он не сможет стать хорошим отцом, пусть Даня не будет от кого-то зависеть, будет не так обидно. Московский устало трет веки и снова смотрит на сына, что во сне, так отчаянно хватается за его ладонь. Температура не спадает, напротив, кажется, что он стал ещё горячее. Даня всё ещё хрипит, немного задыхается, но лицо его выглядит таким умиротворенным, таким родным… — Всё хорошо… Спи. — тихо шепчет Миша, высвобождая руку из крепкой хватки, Даня морщится во сне, говоря что-то неразборчивое. На сердце неясная тоска. Может к чёрту принципы? Может и не нужно Дане быть сильным? Времена сменились… И… С Сашей было проще. Саша уже был сломан. Саша не его плоть и кровь. Саша Романов — это Саша Романов. Миша бесспорно любит его, но любовь к нему, и любовь к Дане — две разные формы любви. Сашу он любит нормально (?), а Даню по другому. — Ты ещё не спишь, или уже не спишь? — Миша обращается к Саше, готовящему блинчики на кухне. — Уже. А ты? Ты сегодня спал у него? Как он? Михаил подходит к Романову, аккуратно приобнимая его со спины, тот нервно дергается, но Московский не отступает, он нежно целует парня в шею, потом тыкается носом в темную макушку, пахнущую каким-то травяным шампунем, прикрывая глаза, как же он на самом деле устал… — Миш… — Саша старается сильно не двигаться, позволяя ему успокоиться, но отступать с вопросами не собирается. — Я спал. Недолго, но спал. Да, у него. Не знаю, хуже ему или нет, но температура не спадает. — отчеканивает Миша. — Я волнуюсь за него. — Саша говорит глухо, отрывисто втягивая воздух, будто в любой момент готовясь сорваться с места, он правда беспокоится за больного ребёнка, бледное лицо и дрожащие руки которого, никак не выходят из памяти — Вчера он выглядел плохо и не съел ничего… — тревожно продолжает Романов — Я понимаю, что ему нехорошо. Но… — он резко разворачивается к Мише, замирая в сантиметре от его лица — Как думаешь, он будет блинчики? А если нет? Организму нужны силы, чтобы бороться с болезнью! — Саш… — Московский устало вздыхает, готовясь успокоить его, заверив что всё будет хорошо. — Миш! — Романов не дает ему вставить и слово — Если он откажется, ты должен убедить его, съесть хоть что-то, совсем чуть-чуть. Я бы попробовал сам, но… Меня он не послушает. Московский молчит. — Миш… Я не знаю, что между вами происходит, но мне кажется, что ты слишком холоден к нему. Ты не думай, я не сомневаюсь в твоей любви к сыну. Просто… У него трудный возраст, по человеческим меркам… — Саш… Я с этим разберусь. — Но… — он хотел что-то возразить, но его перебил громкий кашель, доносившийся со второго этажа — Даня! — Саша готов был сорваться с кухни, но тихий скрип двери его остановил. Даня медленно спустился с лестницы. Его лицо было бледным с легким, нездоровым румянцем. Его маленько шатало, что было заметно, несмотря на попытки подростка скрыть это. — Я… — Даня немного виновато смотрит то на отца, то на Сашу, он нервно сглатывает, морщась — Доброе утро. — Доброе. — Саша улыбается, ставя готовые блинчики на стол. Даня осторожно улыбается в ответ, потом подходит к крану, берёт стакан и наливает себе воды. — Ты во время. Блинчики уже готовы. Ты с чем будешь? Варенье, мёд, сметана, сгущёнка? — Я… Я не хочу пока. — он едва шевелит дрожащими синюшными губами, в глазах мелькает легкая паника. Саша в немой просьбе смотрит на Мишу, тот вздыхает: — Данила… — мальчик вздрагивает — Будь добр, впихни в себя что-нибудь и выпей таблетки. На следующей неделе будет собрание и ты, я надеюсь, будешь на нем присутствовать. Во взгляде Романова читается немой укор, на который Московский лишь пожимает плечами: «Не гуманно, зато действенно.» Даня садится за стол, беря в руки горячий блин, его живот издает протяжное урчание, заставляя щеки заалеть ещё больше. Он будто сам не ожидал такую реакцию от своего организма. Саша ставит малиновое варенье и тоже садится есть. Даня осторожно кусает блин, и видимо не получив рвотного позыва, с неким воодушевлением начинает откусывать всё больше и больше, второй он даже макает в варенье. — Как ты себя сегодня чувствуешь? — спрашивает Саша. — Хорошо. — Даня улыбается и на мгновение можно даже поверить, что всё хорошо, но Михаил видит, сын врёт, слишком сильно трясутся его губы, слишком пустые родные, такие же, как и у него синие глаза — Сейчас таблетки выпью и вообще всё станет зашибенно. Он пьет таблетки, соблюдая легко запомнившуюся последовательность. — Спасибо за завтрак, всё было очень вкусно. — Даня снова легко улыбается, покидая стол — Я, наверное, посплю ещё не много, если от меня пока ничего не требуется… — Да, конечно, иди. Приятных снов. — говорит Саша, но взгляд синих глаз направлен не на него. — Свободен. — выдыхает Московский, Даня благодарно кивает. Он медленно поднимается по лестнице, неожиданно останавливается, жмурит глаза. — Даня? — осторожно спрашивает Саша. Московский младший заторможено поворачивается и… Неожиданно начинает падать. — Даня?!