Назови сумму. Плачу наличными

Глаза Камико округляются до размеров лунной орбиты, и Рео понимает, что никогда не был так близок к разгадке. Как до него сразу не дошло? Школьные травмы, пережитки давно минувших дней или любые другие причины, тому послужившие, — не важно. Главное — результат. Хаттори боится грубой силы. До дрожи в коленках и колючих комьев в горле боится. Рео обязан был понять это еще в моменте, когда впервые обхватил тонкую девичью шею ладонью и впечатал Камико в стену, но гнев непроглядной пеленой застилал разум. Если бы только Микаге взял себя в руки, если бы отряхнулся от нахлынувших чувств, как от назойливой, разжиревшей на фекальных пиршествах навозной мухи… Если бы нашел в себе мужество заглянуть страху в лицо, он бы не пропустил, как Хаттори поспешила спрятаться в изгибе его плеча и шепнуть на ухо те мерзости, только бы ничем себя не выдать. Он круто облажался, признает. Но удача вновь ему улыбнулась и подставила хвост. Раз единственный способ поставить Камико на место — это ударить, то Рео им воспользуется. Не в той манере, в которой существует понятие физической расправы, нет. Он бы сам себя за это уважать перестал. Его вендетта лежит в иной плоскости — там, где он безнаказанно может выплеснуть эмоции и доказать не словом, а делом, кто здесь главный. И Хаттори это, кажется, понимает. И наученная горьким опытом прошлого — в настоящем, наконец, собирается бороться. Она хитро прищуривается и утягивает Микаге в ответный, еще более жадный, нахальный, даже варварский поцелуй, принимая основное правило игры — не прикрывать веки. Острый не только на колкие замечания язык бьется о его неба с тем же отчаянием, с каким выброшенная на берег рыба лупит хвостом иссушенную палящим солнцем почву. Камико методично проходится по зубному ряду Микаге и лезет вглубь. Еще миллиметр, и рвотного рефлекса не избежать, но Рео не отстраняется. Только нащупывает ее выступающие лопатки и прижимает ближе к себе. Близко настолько, что едва спелая грудь Хаттори упирается в его ребра, становится очевидно — лифчиков она не носит. Неясно от чего, неясно почему, но именно нудистские замашки Камико, о которых в другой ситуации Рео и дальше предпочел бы не знать, нездорово отзываются жжением в паху. Ему стоит огромных усилий вспомнить, ради чего задумывалось происходящее между ними в этот момент мракобесие. Желая вернуть бразды правления, он подхватывает девушку за бедра и рывком усаживает на свои, держа Камико на весу. Она сдавленно мычит, когда ее позвоночник почти ломается о холодную стену позади, но Микаге не дает ей опомниться. Он разрывает поцелуй и вгрызается в шею, обрамляя ее почти прозрачную кожу россыпью багряных засосов. Ни сколько не церемонится. Не жалеет сил. Надеется, что Хаттори поймет смысл. Эти следы для нее — предупредительные выстрелы в воздух. «Дальше — хуже». Наслаждаясь оставленным после себя вычурным орнаментом, Рео забывается на миг, лишь на жалкий миг, но Камико этого оказывается достаточно. Она со звоном хватает за его щеки, требуя поднять голову: — Моя очередь. Хищный оскал рассекает ее красивое лицо на две половины. Хаттори с остервенением впивается в его полураскрытые губы, сминает их, втягивает, смакует, словно спелый плод благодатного дерева. Чувственными прикосновениями усыпляет бдительность, чтобы внезапно вонзить зубы глубоко в слизистую, пустить кровь, попробовать Рео на вкус. Ее укусы обжигают похлеще ядерного топлива. Отравляют. Заражают. Расползаются по коже отвратительными волдырями. Рео без сожалений оградил бы желтой лентой каждый участок тела, к которому Камико довелось прикоснуться. Она — инфекция, она — болезнь со странной симптоматикой: чем дольше ее чума тебя разрушает, тем сильнее тебе хочется быть разрушенным. Микаге мысленно отряхивается от этой безумной идеи, отвлекаясь на мучительно ноющий в штанах член. Он тянется к выступающему бугорку, хочет оттянуть тяжелую ткань немного в сторону, но Хаттори не позволяет. Как бы невзначай она подмахивает бедрами навстречу плотному возбуждению наследного принца, вынуждая того стиснуть зубы до натянутого скрипа. — Брешь в защите, Рео, — поет она, извиваясь в его руках. Зеленые глаза дьявольски поблескивают в темноте, в них даже черти плясать бы отказались. Камико запускает тонкие пальцы в жестковатые волосы на его затылке и прищуривается, примеряя очередную издевательскую ухмылку. — Но кое в чем ты был прав. — О чем ты? — сбивчиво произносит Микаге, отбрыкиваясь от нарастающего дискомфорта в паху. Камико утыкается лоб в лоб и, выдержав паузу, с присущей кому угодно, но только не себе признательностью заключает: — Джинпачи и впрямь было бы на что посмотреть. Ее непрошенные откровения и умасливающая похвала выбивают из Рео горделивый смешок. Он мягко проводит кончиком носа вдоль скулы Хаттори, не верит в чистоту ее намерений на все сто, но готов немного ослабить хватку. Тогда Камико срывается вниз и буквально насаживается на него через одежду. Микаге словно падает на высоковольтные провода. Волна неприятных ощущений опутывает тело. Молча стерпеть уже не получается. Из его горла, кромсая неба, вырывается целая дробь ругательств с привкусом жженого пороха. — Упс, открылся! — Хаттори перекусывает цепь и отпускает на волю самодовольство. — Смотри в оба, Рео… Иначе проигрыша тебе не избежать. Микаге приходит в себя так же внезапно, как и уходил, невольно заключая уникальность Хаттори: она — чума, она же и противоядие. Ее выпады как по щелчку отрезвляют, даже когда ты пьян в стельку. Не часто ли он проигрывал в последнее время? Исаги — проиграл, Джинпачи — проиграл, себе — и подавно. Но Камико первенство отдавать не намерен. Он положит конец череде неудач здесь и сейчас. Никаких больше минутных слабостей. Хаттори первой закроет глаза. — Моя победа была предопределена, как только ты сюда заявилась, — рычит Микаге и до одури сжимает ее бедра в ладонях, гонимый внезапной волной пузырящегося в крови азарта. — Пора навсегда решить ту старую школьную задачку. Камико охает от неожиданности в такт его движениям. Рео чувствует, как острые ногти врезаются в его плечи, раздирая кожу в лоскуты. Звенящий шлепок отлетает от ягодиц Хаттори, прежде чем Микаге усиливает хватку, перемещая их переплетенные тела на письменный стол. Ежедневник в твердом переплете, вырезки из интервью знаменитых предпринимателей, коллекционная перьевая ручка с родиевым напылением — подарок от бизнес-партнера отца, дорогущий лэптоп, на который простому обывателю копить и копить десятилетиями — все нещадно летит на пол, как ненужный балласт. Куча мусора, ценою в несколько сотен тысяч йен. Хаттори не противится, когда Рео усаживает ее на деревянную поверхность и грубо срывает с нее брендовые шмотки. Что толку переплачивать за марку, думает он, если и Gucci, и масс маркет в такие моменты трещат по швам совершенно одинаково? Позже Микаге разберется и с этим, а пока есть дела поважнее — полностью обнаженная, но все еще непокорная Камико Хаттори. — Я просто так не сдамся, — с лукавой ухмылкой произносит она, упиваясь тем, как нетерпеливо Рео стаскивает с себя футболку и спортивные штаны. — Ты ведь этого хотел тогда? — Да, — его руки подрагивают от предвкушения, надоедливый поясной шнурок путается между пальцев, клубится в змеиный узел. — Я пытался убедить тебя в необходимости бороться, но ты не слушала. Когда на его теле остаются только обтягивающие боксеры, рискующие вот-вот лопнуть под давлением налитого кровью члена, из уст Камико молитвенно вырывается нечто: — Прости меня, Рео… — веер густых ресниц смахивает невидимые, невыплаканные слезы, запертые глубоко внутри. — Правда, прости. Искренних извинений Микаге никак не ожидал услышать. Удивление отражается на его лице, а сочувствие от блеющего тона Хаттори обволакивает сердце молочной пленкой. Добившись своего в очередной грязной игре, Камико хмыкает. Виртуозно жонглирует интонациями, стыдя Рео за то, что тот в который раз опростоволосился и позабыл, что у него аллергия на лактозу. — Прости, что я не такая покладистая, как Сейширо. И снова эта ядовитая ухмылка. Ядовитый голос. Ядовитое все. — Ты когда-нибудь угомонишься?! — высота пламени вспыхнувшей в нем ярости рискует пробить небосвод. Рео отшатывается назад, дышит тяжело и прерывисто. Пытается совладать с эмоциями, но ничего не помогает. Слова рвут на части его глотку, крупная дрожь муравьиным строем ползет от пят до макушки. — Прекрати приплетать сюда Наги! В нашей с тобой истории он ни при чем! Слышишь меня?! Наги здесь ни при чем! Я делал все, что мог, чтобы тебя не трогали, все, что только мог! Ты же — палец о палец не ударила! Так что мне оставалось?! И дальше играть в одни ворота? Ради чего, Камико? Ради чего? Чтобы ты изо дня в день умывалась слезами, пряталась за мою спину и тявкала оттуда невоспитанной псиной со скатавшейся шерстью?! — Как грубо… — Заткнись и дай мне сказать! — обрывает он, заведенный донельзя. — В какой-то момент я даже подумал, что ты специально провоцировала одноклассников. Будто тебе все это на самом деле нравилось. Будто тебе в кайф ходить по лезвию ножа босыми ногами. А я, такой благородный идиот, рефери твоего персонального ринга, не давал ситуации накалиться до предела. Разве я не прав? А?! Камико не отвечает. Его правда отскакивает от нее, как попрыгунчик. Рео до белых костяшек сжимает кулаки и, не раздвигая челюстей, выплевывает: — Если хочешь обвинить кого-то в произошедшем, будь добра, вини себя! Прекрати очернять других! Прекрати язвить и говорить необоснованные гадости! И прекрати, наконец, так улыбаться! Чревовещательный номер Микаге с виду не производит на Хаттори никакого эффекта. Она продолжает неподвижно сидеть и смотреть на Рео в упор. Разглядывать каждый дрогнувший мускул на его исказившемся лице, собирающиеся от излишней хмурости морщины, с интересом наблюдать, как поднимается на вдохе его грудная клетка и опускается на выдохе. Утомленная тирадой, Камико впивается в него взглядом, полным насмешки и вызова. Но вызова печального, финального, конечного. Рео понимает без слов. Для нее эта схватка тоже многое значит. Пан или пропал. — Заставь, — в своей элегантной манере Хаттори плавно разводит ноги в стороны, добровольно вручая Микаге все ключи и пароли. — Если тебя так раздражает моя улыбка, попробуй стереть ее, Рео. Он натянуто сглатывает. Камико моргает единожды, ее глаза смеются, но твердость голоса, рвущегося откуда-то из самых недр ее существа, способна расколоть даже фуллерит. — А если не сможешь… — голова Хаттори наклоняется под неестественным углом, острым, как хирургический скальпель. — …обещаю, я скуплю рекламу на всех билбордах города, любого города, куда бы ты ни поехал… Я размещу на них свое лучшее фото и буду улыбаться тебе с высоты птичьего полета каждый твой гребаный день. От такой перспективы и раскрепощенного вида Камико тормоза Рео окончательно срывает с петель. С неистовым рычанием, кроша зубы, он приближается молниеносно, устраивается между аппетитных бедер Хаттори и приподнимает ее на руках, чтобы вновь переместить их прожженные обидами тела к стене. От соприкосновения с бетоном кости Камико трещат, голени вьюном опутывают его торс, и пока Рео оставляет новую вереницу засосов на и без того разукрашенной шее, Хаттори в отместку кусает его за ухо. — Блять! — выпаливает Микаге, слегка просчитавшись в своей неуязвимости. Хаттори, подгадав момент, высвобождается из его плена и встает на ноги. Оскалившись в предчувствии опасности, Рео в мгновение разворачивает ее лбом к холодной перегородке, отделяющей их — запертых, добровольно сгинувших в небытие футболистов Блю Лока — от дневного света. Снаружи — мир живых. Внутри — правят мертвые. Мертвые, которым еще только предстоит умереть. Могильный смрад забивается в его раздутые ноздри — до чего может разыграться воображение, когда ты балансируешь на грани. Рео крепко сжимает запястья Хаттори ладонью и подается вперед. Придавливает ее собой, будто прессом. Вдыхает аромат цитрусового шампуня, выгоняя из легких вымышленную трупную вонь. Отпускает. Но уголки губ Камико столбиком термометра в палящую жару ползут вверх. Рео не видит. Рео знает. Чувствует. Бетон, в который упирается ее щека, идет трещинами. Так ли это на самом деле — он не может точно сказать, связь с реальностью давно сорвалась с поводка. Камико ерзает под ним, но осторожничает — лишь слегка покачивается из бока в бок. Достаточно, чтобы показать: «Я не сдалась». Достаточно, чтобы он смог прочитать: «Я жду удобного момента». Не дождется. Микаге тянет ее на себя и швыряет на кровать. Пружинистый матрас приветствует ее молодое, подтянутое, гибкое от природы тело глухим скрипом. Подбрасывает вверх, словно Камико — талантливый исполнитель, кумир молодежи, павший в толпу; а жесткая постель — восторженные фанаты, которые на руках несут своего идола вдоль концертного зала. Но Рео не хочет слышать аплодисментов. Для них еще слишком рано. И предназначаться они будут ему, но никак не Хаттори. Он угрожающе нависает сверху. Камико не теряется и утягивает его в несущий смерть поцелуй. Пока ладони девушки мастерски отточенным движением шарят по его спине, Рео коленом разводит ее ноги в стороны и устраивается между. Игриво водит тазом вверх-вниз, позабыв об узких, таких лишних сейчас брендовых боксерах. Прыткий язык Хаттори метлой выбивает из него все мысли, но не цели. Он сходит с ума от этой динамики и нежелания уступать даже в постели. Он не дает себе забыть, ради чего в ней оказался. Чтобы поскорее определить главенство, Микаге рваным движением стаскивает с себя последний элемент одежды и впервые за вечер выдыхает с облегчением. Сладость скорого триумфа убивает в нем оставшуюся человечность, а стекающее по ягодицам Хаттори возбуждение только подливает масла в огонь. Она жаждет его так же, как он жаждет победы. И какую бы маску она не надела, ей этого не скрыть. Рео сжимает в ладони пульсирующий от нетерпения горячий член и пристраивается у входа. Двигает бедрами назад, набирает амплитуду, чтобы в одно касание ее уничтожить, но мужская честь вдруг бьет тревогу. Микаге цепенеет и глухим шепотом, наполненным испугом, спрашивает: — А ты… Хлесткая пощечина раздается вместо ответа. Ошарашенный, Рео потирает горящий след на щеке, оставленный рукой Хаттори. — Думаешь, только тебя и ждала? — с неприкрытой злобой швыряет Камико, плотно обхватывает его ногами и толкает в себя по самое основание. Долгожданная теплота, от которой напрочь сносит крышу, окутывает Микаге коконом. Хаттори блаженно скулит и прогибается навстречу. — Добро пожаловать, Рео, — она нахально улыбается и бросает красную перчатку к его стопам. — Посмотрим, кто кого. Он скалится, обезумевши, глядя на ее бесстыдную физиономию. И, что самое страшное, — бесовские изумрудные глаза. Широко раскрытые, как и прежде. Микаге на адреналине выскальзывает из Камико и резко подается вперед. Врывается внутрь с неистовым размахом. Агрессивно. Грубо. Грязно. Так, что из глотки Хаттори битым стеклом вылетает острый стон, после которого у нее саднит горло. Но ему этого мало. Рео отводит таз и входит до упора. Повторяет движения снова и снова. Снова и снова. Снова и снова, не отводя от Камико пристального взгляда. Комната наполняется развратным воем, запахом выступившей на их телах испарины и добротного секса. Хаттори жадно глотает кислород, и с каждым новым толчком все глубже загоняет ногти ему под кожу. Микаге ловит губами несколько ее стонов, больше похожих на рык, прежде чем закинуть ноги Камико на плечи и сменить угол. Не прогадал с решением — первое же проникновение вынуждает Хаттори закатить глаза и сладко захныкать, целиком и полностью отдаваясь во власть болезненному наслаждению. Жаль, Камико и не догадывается, что эта боль — меньшее из того, что для нее заготовлено. Микаге пробно толкается дважды и набирает скорость, вышибая из легких Хаттори весь воздух. Раз за разом прокручивает в голове гадости и колкости, которые слетали с ее распухших от поцелуев, искусанных губ… — Вас купили. …и толкается снова… — Вы, как вы? Или вы, как преемник многомиллиардной корпорации своих родителей? …и снова. — Признаться честно, я сперва хотела купить Наги… Око за око. — Такой простак… Гулкий шлепок отлетает от ее избитых ягодиц и въедается в бетонные стены. — Ты — мой подарок на день рождения… Рео впивается пальцами в ее бедра и насаживает на себя, наблюдая, как Хаттори, запрокинув голову, неумолимо захлебывается потоком собственной слюны. — Йоичи Исаги… Славный парень… На шее, на ключице, на груди Камико — всюду, докуда дотянется, Микаге оставляет слепки идеально ровного ряда зубов, пока не доходит до главного: — Дружбы между тобой и Сейширо не было вовсе. И эту дурь он из нее тоже выбьет. Он не трахает Камико. Он ее казнит. Ненависть и отвращение к ее словам поглощают настолько, что Рео отпускает сознание лететь в небо, как воздушный шар, продолжая вдалбливаться в Хаттори лишь механически. Он сам не замечает, как переворачивает ее на живот и оттягивает за волосы, заставляя прогнуться в спине до хруста. Испытывает ее очаровательную, природную грацию под каждым углом. Сам не замечает, как тяжелой ладонью хватает ее за затылок и вдавливает в матрас. Не замечает, что простынь под ними моментально взмокает от слез, слюней и других соков, бьющихся из Камико фонтаном. Не замечает, что стоны в какой-то момент прекращаются, что Хаттори от изнеможения перестает даже кричать. Не замечает, что она давно закрыла глаза. Рео выходит из нее и изливается на проступающие косточки на пояснице за секунду до того, как Камико заходится в лихорадке. Он вглядывается в ее лицо — в ту половину, которая не спрятана в недрах его смятой постели. Хаттори дышит тяжело, хрипло, с претензией переплюнуть заядлого курильщика. Тушь дорожками растеклась вплоть до ее заостренного подбородка. Микаге от измученного вида Камико приходит в себя и задается вопросом: «А не переборщил ли он?» Пытаясь унять сердцебиение, он направляется к тренировочной сумке, достает бутылку и усаживается на корточки возле кровати. — Успокоилась? — мягко обращается он к Хаттори и протягивает воду. Негласный знак примирения. Белый флаг. — Можем поговорить? Ее ресницы слегка подрагивают — сил распахнуть веки и посмотреть на него, увы, не находится. Камико бережет их для другого. Собравшись с духом — последним, что ей оставили — она сглатывает натянуто и улыбается в ответ. Не так, как обычно. — Да, — нежный, бархатистый, настоящий голос Камико Хаттори оседает в пространстве утренней росой. Победа. И эта победа звучит для Рео именно так, как он и планировал. — Можем.