В самые кости

Вода в ванне давно остыла, и ее исхудавшее за последние дни тело то и дело бил озноб, но Алина продолжала упрямо сидеть, не понимая сама, было это ее самоличным наказанием или же обычным желанием избежать внешнего мира, который продолжал жить как ни бывало, словно еще одна червоточина не образовалась на его картах. Здесь служанки не смели ее тревожить, прекрасно зная, что эти хрупкие мгновения спокойствия принадлежат только ей одной. Хотя сейчас ей определенного хотелось хоть чьего-нибудь присутствия, ведь от холода воспоминаний и мыслей не кожу, а самые кости ломит. Но, как говорится, бойся своих желаний. — Ты снова делаешь это, — тихий голос громом разносится по ее обители. Алина не двигается, хотя и стоило бы вздрогнуть от неожиданности бесшумного появления гостя. Вернее назвать его владыкой, ведь все вокруг, включая и ее, принадлежит ему. Мысль едкая, горькая, но она ей усмехается. А его взглядом пронзает, когда Александр присаживается на золоченный край ванны. — Строишь себе несуществующую клетку. Он спокоен и собран. И его внешний вид, лишенный тесноты кафтана, раскрепощенный в своей простоте черной рубашки и брюк, открыто ей об этом заявляет, пока она сидит перед ним, худая и бледная, прижавшая к себе колени как щит. Вновь разбитая. — Как и ты, — шипит она, разозленная на ситуацию, в которой они оказались, и на свое положение в ней. Опять у его ног. — Бросаешь меня, хотя и обещал этого не делать. Александр прикрывает глаза и призрачно улыбается. Словно она ребенок, говорящий, что не ел конфет, с полностью измазанным в шоколаде ртом. Злость в ней бурлит, и удивительно, что вода не закипела от исходящего из-под кожи света. — Я не бросал тебя, моя милая. А учил. Вода звучно бьется об бортики, чуть ли не разливаясь, когда Алина резко откидывается назад и кладет голову на мраморное изголовье ванны, широко распахнутыми глазами глядя в потолок. Мурашки бегут по коже, а грудь сотрясается в немом смехе. Ее жестокий учитель. Из раза в раз оставляющий одну, когда ужас войны и кровожадности их врагов настигает ее, утягивает в свой омут с головой. Чтобы она прочувствовала. Поняла. Осознала. И приняла его позицию. А до этого она старалась сдержать его жестокость и жажду расправы. Уговаривала, объясняла, пока чужое упрямство только разрасталась. Ведь она совсем юная девочка, хоть и давно за пятьдесят. Наивная глупышка, не знающая человеческой сути и игр мироздания. Почти смешно, что ровно спустя семь дней после того, как Дарклинг пообещал, что она скоро все поймет, им доносят о том, что над гришами на границе ставят опыты. И Алина, словно гончая, зачуявшая кролика, срывается туда. Игнорирует все советы, да его, ее царя, предупреждения, и несется прямо в пекло. И обожглась же. Хотя следов на теле уже не осталось, зато на всей ее сути их полно. До сих пор жалящих, напоминающих об их общих ошибках. И никакие целители не помогут их скрыть. — Там были дети… — шепот оказывается слишком громким. Сломанные руки, тянущиеся к ней сквозь решетки клеток. Истерзанные тела, и невинные души, которые уже никогда не вернуть. Нужно было быть быстрее, внимательнее. Алина знает, что глаза ее стекленеют, когда она позволяет себе предаться воспоминаниям и назло ему передает по их связи всю свою боль, скорбь и ярость. Пускай Александр внешне будет спокоен, но она чувствует удовлетворение от того, что хотя бы внутри ему больно. Почувствовать бы отвращение к их изломанным отношениям, но чего можно было ждать от двух монстров, погрязших в своей извращенной связи. — Я знаю, — отвечает он ей, прикрывая глаза. Алина задыхается и хватается за бортики, когда приоткрывается завеса чужих чувств. Совсем немного, словно она заглядывает в замочную скважину, но и этого хватает, чтобы безмолвные слезы в секунду скатились по щекам, а губы задрожали, не способные издать и звука. — Я видел. Ее удары об его стены самоконтроля были похожи на мелкие камешки, когда его были многовековой скалой, давящей на нее, не позволяющей жизни течь дальше. Как много он видел за свои века? На скольких окровавленных землях стоял, ненавидя свою беспомощность и нелюдей, сотворивших это? И на скольких еще они будут стоять вместе, пока луна не столкнется с солнцем, и не погрузит весь этот мир во тьму, или же в прожигающий все живое свет… Их взгляды сталкиваются в какой-то момент, и чужие чувства резко отступают от нее, позванные властной рукой хозяина. Александр вновь закрывается на все замки. Но легче от этого совсем не становится. Алина вновь прижимает колени к груди. Ей хочется обнять его, придушить, приласкать и пронзить сердце кинжалом из-за того, что он заставляет ненавидеть себя и любить. А хотя, заставляет ли? Она и сама неплохо играет роль жертвы. И они оба это знают, особенно, когда Александр вновь и вновь становится злодеем ее истории, по необдуманным словам, и в агонии брошенным фразам. Рука Дарклинга ложится ей на шею, чуть выше оленьих рогов, и резко притягивает к нему же, заставляя свою заклинательницу дышать с ним одним воздухом. Он сжимает руку сильнее, лишая ее воздуха, пока Алина смотрит и смотрит в антрацитовые глаза, ждет, когда же он… И резко отпускает. Он не причинит ей боли, только не так. И десятилетия ожиданий показали это. — Моя милая Алина, — Александр улыбается, изломанно нежно, с десятком оттенков, напоминающих ей о прожитых им веках. — Есть еще так много вещей, которые ты не знаешь… Он целует ее, мягко и медленно, языком проходясь по ее губам и приоткрывая их для себя. — И которым я обязательно должен тебя научить.