Сердце, душа

Все начинается с летнего бриза — днём с моря на сушу. На побережье сокола волны отбивают мелодию на языке, понятным только им и немногим детям. Беспощадная бескрайняя лазурь. Кэйа идёт по кайме песка и моря, закатив штаны до колен. Волны непослушные — конечно они непослушные — разбиваются о щиколдки и брызгами летят до одежд. Но он всё идёт и идёт, погрязший взглядом глубоко в себя. Думает, но о чём конкретно предположить трудно, ибо чужая душа всегда потёмки, а Кэйа… это же Кэйа. В него сколько свет ни проливай, сколько бы он сам ни выворачивался наизнанку, тьма тьмушая. Чернее чёрного, глубже Бездны. Дилюк сейчас его не знает — только имя и образ прошлого. Тревожные ожидания отца, много боли от предательства их, общего, когда ножом ударили в спину и с тех пор разошлись — Дилюк в ярости, Кэйа — в глубоком разочаровании. Неразрешенная юношеская влюбленность, много тайн и привкус крови на губах. Кэйа останавливается, и с такого ракурса закатное солнце короной украшает его голову. Взгляд такой ехидный. Дилюк поджимает губы — шрамы на руках заново горят. Кли радуется, бежит на встречу, прыгая в распахнутые объятия. Кэйа кружит ее — волнует воду — а потом прижимает к себе. Мимолётно целует в макушку. О Капитане Кавалерии ходит многое в народе — и слухи больно кусаются, и греет сердце тёплая молва. Он всем очевиден в какой-то своей личной загадке, как закрытая малахитовая шкатулка, ключ от которой покоится на дне океана, омываемым грешными ветрами, заточённым проклятыми душами. Они знакомятся вновь. Звезды молчат о первом и не последнем разе. — О? — Здраствуй, — Дилюк смотрит прямо, надеясь на ответный зрительный контакт, но взгляд Кэйи — как много в нем сейчас, — бродит где-то между шеей и подбородком. — Вновь к нам перебрались? Что же, с приездом! — Кхм, спасибо. — Я не ожидал увидеть вас в такой компании, — Кэйа покрепче перехватывает на руках Кли и отходит от моря — подходит ближе, — и как же так вышло? Ещё неизвестно — спрашивает ли он осуждающие или из праздного любопытства. Голос ласково говорит на дружелюбном. Располагает, но отчего-то становится неловко. — Мы встретились по пути. — Братик, ты что, забыл?! — Кли протестующее хлопает Кэйю по груди маленькими лапками, — мама попросила же!              — Свет очей моих, как смел я запамятовать, — он примирительно гладит малышку по спине, словно она приняла на личный счёт нераспознанное подозрение, —Ikke fortell ham. Det blir vår lille hemmelighet. — Hemme… — Кли, растерянно повторяя слово, задумчиво смотрит на уста Кэйи, — hemmelig? Дилюк делает, как дочка Алисы — наблюдает с интересом. Секрет, говорит, не стесняясь присутствия чужака. Все, что у него осталось от былого величия предков— язык. Продлевать историю устами ребёнка и с самим с собой. Скрываться, конечно, ибо люди-то не поймут. Но ударяет больно, до замирания, обычные слова проклятых. И вновь перед глазами горькие признания, и запах гари в памяти разбитыми осколками тревожат сердце. То, что хотелось похоронить с концами, но похоронить оказалось невозможным. — Верно, — Кэйа опускает девочку на песок. Та сразу спешит к Дилюку — прежнее рыжее очарование и восхищенные вздохи по углам, а ныне не более, чем потерянный человек с руками по локоть в крови, — берет за пальцы и тянет ближе к нарушенному одиночеству. Так даже лучше разглядеть изменившиеся черты лица — тонкие, благородные, украшенные вежливой улыбкой. А во взгляде глубокие льды и снежные поля пропускают что-то такое… невыразимое — кладется на язык. — Она такая умница, Мастер. Вы ведь были раньше знакомы? — Когда Кли еще не умела разговаривать. Она меня вспомнила, если интересно. — Интересно, конечно, интересно, я ведь ее официальный опекун в отсутствии Алисы. — Разве не Джинн? — Барбатоса ради! У нее и так дело по горло, — он журит по светлым волосам, взлохмачивая челку, — ну что, в путь? — Но, братик! Только вечер. — Конечно, вечер. Когда домой придём, будет ночь. А мы с тобой такие приключенцы, золотце, можем и к утру. И он даже не оборачивается. Проходит мимо, оставляя после себя шлейф соленного моря и своего аромата — свежий одеколон на разгоряченной коже. Поцелованный пустыней мальчик, в далеком юношестве решивший сбежать от них — от семьи, — в Сумеру. Думал, что не принятый, не полюбленный, чужой. Груз вины, сжиравший столько лет, оковами удерживал средь виноградников, а ныне забытый, ибо знает теперь простую истину — не найдется и десяток человек во всем Мондштадте, что называются детьми Барбатоса так, как называется Кэйа. Сквозь боль и потери, мириады внутренних конфликтов, смог выгрызть свободу, отрекшись от прошлого, оставив наследие, как книгу на самой высокой полке, куда рука не дотянется смахнуть тряпкой налепившуюся пыль. Если… если это правда так. То Дилюк был слеп. Так по глупому и так чудовищно.