Сердце, душа

На пороге винокурни Аделинда встречает нежным объятием. Седина так и не тронула белокурые волосы, лишь сеточка морщин вокруг глаз и одна глубокая, опоясавшая дугой лоб, напоминают о прошедших годах. Ее теплые руки говорят о той утраченной заботе, которую бессовестно и безвозмездно он получал, как данность, как правило, не задумываясь о ее глубокой печали, запечатанной во взгляде. И это страшно — настолько сузить весь мир до одной кровавой мести. Аделинда все понимала. Люди не рождаются мудрыми. Люди копят опыт, набивают шишки, расшибают лбы об грабли, о коих предупреждали взрослые, и только со временем учатся правильно обходиться с чувствами. И, по правде, весь этот путь «взросления» — мрачный и извилистый лабиринт, и Дилюк, как, впрочем, многие, не видит в нем направляющего света. Он ничего не добился. Обошел половину земли — едва не уснул на вечность в северных снегах, — и вернулся обратно, лицом к лицу встретиться со старыми проблемами.

***

Доля Ангелов. Все те же пьяные лица. Все тот же затхлый запах вина и человеческого пота. Только алкогольная карта стала богаче — Коннор, видно, не зря хлеб ест. Чарльз, сквозь желтые зубы курильщика, бросает: — Праздник у рыцарей будет… маленький… Дилюк остается. Не потому что хочет — потому что должен. Потому что кто-то же должен оставаться трезвым среди этого безумия. К вечеру таверна наполняется шумом. Орден в сборе. Дилюк чувствует себя шутом гороховым — каждый норовит подойти, потрогать, спросить: «Как там, за границей?» «Что видели?» «Почему вернулись?» Но их глаза стекленеют, едва понимают, что перед ними совершенно незнакомый человек. Отворачиваются. Уходят к барду, который поет что-то слащавое о любви. А потом заходит Кэйа. Рубашка белая, почти ослепительная в этом полумраке, с расстегнутым воротом. (Всегда так — будто дышит на половину легких, будто ему вечно жарко.) Рукава закатаны неровно, левый чуть выше правого — следы спешки. На запястье — тонкая золотая цепочка. За ним — Джинн. Совсем другая. Строгий костюм-тройка, сидящий на ней как доспехи. (Когда-то она носила платья с кружевами — помнит ли кто-то еще?) Волосы собраны в тугой узел, ни одной пряди не выбивается. Только тени под глазами — фиолетовые, как синяки — выдают ту цену, которую требует Орден от своих лучших. Она улыбается. Всегда улыбается. Но теперь это — точный расчет, каждый мускул на месте. Ничего лишнего. «Заммагистр!» — кто-то кричит из толпы. Джинн кивает, поднимает руку в приветствии — движение отработано до автоматизма. А Кэйа… Кэйа уже растворился в толпе, будто его и не было. Только белый рукав мелькает между рыцарями, да сережка в ухе блестит, когда он наклоняется к кому-то, чтобы шепнуть очередную шутку. Рыцари смеются. Пьют. Веселятся. А за стенами города — тьма. Они должны помнить об этом каждую минуту. А они просто напьются. Переспят свое пьяное забытье. Джинн подходит к стойке. — Мне… что-нибудь на твой вкус, — голос её звучит хрипловато. Как от усталости, как от долгих разговоров. Ее взгляд скользит по его лицу, останавливаясь на новых мелких шрамах, которых не было четыре года назад. Дилюк кивает. Молча смешивает ледяную водку со сливочным ликером. Лёд в шейкере звенит слишком громко в этой внезапной тишине между ними. — В Снежной это называют «Белым медведем». Джинн берёт бокал. Но сначала их пальцы почти соприкасаются — и оба невольно отдергивают руки. Она делает глоток, морщится — кривит нос от крепкого. — Не слабо, — выдавливает она улыбку. Не ту, что светится в глазах — а ту, что носят на приёмах в Ордене. — Тебе нравилось покрепче. Воспоминание всплывает само собой: семнадцатилетняя Джинн, отчаянно кашляющая после первого глотка виски, но гордо заявляющая, что «рыцарям не пристало пить сидры». Это прозвучало так безответственно для такой, как она, но чудесная молодость как раз для безрассудств. — Да. Хм, спасибо. И это «спасибо» висит между ними тяжёлым грузом. Дилюк кивает, отворачивается к полкам с бутылками — притворяется, что ищет что-то. На самом деле просто даёт ей время собраться. Раньше он всегда понимал, когда ей нужно побыть одной — даже в толпе и среди шума. Когда он оборачивается, она всё ещё там. Сидит, прижав ладонь к бокалу, но не пьёт. И глаза блестят под тусклым светом ламп. — Так что же… с возвращением? — она вдруг поднимает бокал. Дилюк усмехается и чокается с ней своим стаканом сока — им он весь вечер лишь смачивал горло. — Какой повод? — имеет ввиду нагрянувшую вечеринку рыцарей. — Хоффман женится. Только вчера мы дрожали перед экзаменами… — За полминуты — десять мишеней, — выдавливает он из себя. Он помнит. Конечно помнит. Они тренировались вместе, пока ладони не покрывались волдырями. — Да. — её взгляд теряется где-то в прошлом, потом возвращается — уже другим, взрослым, усталым, — Надеюсь, что мы будем лучше тех, кого сменили. Он хочет сказать ободряющие слова. Хочет спросить «Как ты вообще справлялась все эти годы?». Хочет… Но вместо этого: — Что ж, берусь тогда быть вашим судьёй, госпожа заммагистра. Не подведите уж. К ней подходит рыцарь, зовёт сказать тост. Дилюк видит, как она на мгновение закрывает глаза, собираясь с силами — точь-в-точь как перед теми самыми экзаменами. Дилюк отворачивается от стойки, и взгляд его, скользя по залу, вдруг находит лестницу. Там — Кэйа облокотился об перила, одна рука свободно свисает, пальцы лениво покачиваются в такт музыке барда. Другая держит бокал. Он что-то начинает рассказывать, жестикулируя свободной рукой — плавные, округлые движения, не похожие на резкие взмахи мечом в бою. Пальцы рисуют в воздухе какие-то замысловатые линии, будто он не просто говорит, а создает целый спектакль из слов. Девушка рядом — пожалуй, «слишком рядом» для простых знакомых, хотя для Кэйи личные границы всегда были размыты. Она слушает, поджав губы, иногда кивая. Скучающе. Но Кэйю, кажется, это не смущает. Он продолжает говорить, его губы шевелятся в полуулыбке, жесты плавные, округлые — не требующие ответа. Раз за разом его пальцы касаются края её бокала, поправляя несуществующие неровности. Кокетливый жест. Шум таверны поглощает слова. Только по движению губ Дилюк угадывает обрывки: «…ну ты видела…», «…как всегда…», «…Джинн…». Девушка в ответ лишь пожимает плечами, но Кэйе и этого достаточно. Он отпивает из своего бокала, потом — будто ненароком — берёт её бокал. Поворачивает в пальцах, находя точный след от помады. Пьёт. Улыбается — не ей, скорее самому факту этой маленькой шалости. Дилюк резко отворачивается. В ушах — стук собственной крови, громче, чем голос Чарльза, зовущего его обратно. Тьма. Она всегда начинается с малого — с дрожи в пальцах, сжатых слишком крепко. С внезапной духоты, когда воздух становится густым, как дегтярная смола в легких. Дилюк повернулся резко, будто отшатываясь от самого себя. — Я проверю бочки. — Но они же полные… Полные. Да. Все полно — и бочки, и таверна, и этот навязчивый вечер, и его собственная голова — всем этим липким, невысказанным. Но он уже выходит из таверны, рвет эту пелену шума и смеха, чувствует, как ногти впиваются в ладони. Кэйа — свободен. Кэйа — молод. Кэйа — имеет право. Но почему тогда… Почему это так бесит? Ах да. Равнодушие. Холодное, гладкое, как лезвие. Четыре года. Четыре года его не было. Четыре года — а Кэйа даже не посмотрел. Не спросил. Не узнал. Словно Дилюк и не исчезал вовсе. Словно он — призрак, тень, пустое место. Да и какой смысл? Кто в этом виноват? Кто ясно дал понять, что хочет оборвать все связи? Так, Бочки. Дилюк прислоняется к стене, чувствуя, как кирпич холодит спину через рубашку. Он делает вид, что проверяет их, но пальцы скользят по ободу механически, глухо, как по крышке гроба. Дверь скрипит. Кто-то тоже вышел. Дилюк замирает. Старая привычка. Старый грех. Разве можно удержаться? Шаги. Двое. — Они вышли за окрестности Вольфендома… — женский голос, хрипловатый, с характерной хрипотцой курильщицы — …старый дух припугнул знатно. — Ненадолго, — Кэйа. Дилюк узнает эту интонацию — ровную, без напряжения. Так он говорил на совещаниях, когда все вокруг рвали на себе волосы, — они… явно что-то ищут. — Копошатся у руин уже неделю. Но проблема в другом. Пауза. Щелчок зажигалки. Огонек в темноте — крошечный и дрожащий. А потом — запах сигаретного дыма. — Сколько видела? — Много. Их всегда так, — раздраженно, — Слишком много. Вдвоем не перебить. С ними маги, мать их, крио. — Гадство. — Ага. — Нужно их новое расположение. Сможешь? Завтра веду отряд. — Если я еще раз пропущу служение, появятся вопросы. Какие вопросы? У кого? — Веди к вечеру, — продолжает девушка, — и куда проще будет взять с собой кого-то с пиро-глазом. Например ту девчонку-скаута. — Она слишком молода, Роз. Ты же знаешь, что меня… иногда слегка заносит. — Слегка? — Если не прослежу, не успею… ее дед мне хребет вырвет. — Ха. Жаль, что владелец таверны — гражданский. Хотя… о нем много что говорят. Хочешь обсудить? — Не хочу. Резко. Окончательно. Разговор гаснет, перетекая в бытовое бормотание, и вскоре они возвращаются обратно в таверну.

***

Лунный свет стекает по земле, как разлитая ртуть, оставляя после себя мертвенные блики на заиндевевшей траве. Дилюк идеи вперед, и каждый шаг отдается в висках глухим стуком — будто кто-то бьет в набат внутри его черепа. Эти существа оставляют после себя не просто элементальный след — они разрывают саму ткань мира, и воздух после них становится вязким, как болотная жижа, оседая на языке прогорклым вкусом тлена. Голова раскалывается от их присутствия. Он давно научился не видеть в этих уродах ничего человеческого. То, что когда-то могло быть людьми, давно перестало ими быть — теперь это были лишь оболочки, набитые гниющей магией Бездны. Логово впереди дышит мерзостью. Стены старой усадьбы покрылись странной субстанцией — инеем и чем-то более омерзительным, будто сама постройка начала разлагаться изнутри. Дилюк ощущает, как его внутренности сжимаются в протесте против этой неестественности. Он входит без предупреждения. Первое существо даже не успевает развернуться — его голова отлетает к стене, ударяется о гнилые доски и… шипит, растворяясь в черной пене. Второе воет — звук, от которого кровь стынет в жилах, но Дилюк уже не слышит его — он уже рубит, режет, жжет. Они не умирают как люди. Они распадаются, как гнилые плоды, оставляя после себя вонь и чувство осквернения. Последний из них — самый живучий, с вывернутыми суставами и лицом, на котором плавают, как масляные пятна, черты то ли человека, то ли зверя — Кто вас послал? Маг молчит. Дилюк вздыхает. Он знает по опыту — таких пытать бесполезно. Они либо фанатики, либо трусы. И те, и другие лгут одинаково хорошо. Его клинок проходит сквозь плоть. Завтра мондштадцы проснутся, не ведая о кошмарах. Рыцари Ордена продолжат свои игры. А мир станет чуть чище. Так должно быть. Так и будет. Справедливость — шепчет он в ночь, зная, что это ложь. Нет справедливости в том, что он делает. Есть только необходимость. Тяжелая, кровавая, некрасивая.

***

Лунный свет еще не успел полностью раствориться в утренней дымке, когда Дилюк переступает порог Доли ангелов. Он согласился подменить Чарльза на пару часов — тот будет занят подготовкой подарка для Хоффмана. Утренних клиентов обычно немного. Редкий человек предпочтет кофе в Доле ангелов, когда в двух шагах находится уютный Хороший охотник с его ароматной выпечкой и вечно улыбающейся Сарой. Но все же находятся те, кто ценит тишину больше комфорта. Он садится за баром и достает баночку с мазью. Ожог на запястье пульсирует тупой болью — след собственной небрежности в ночной схватке. Мазь пахнет мятой и чем-то горьким — рецепт старого алхимика из Ли Юэ. Дверь скрипит. — Утречка, Чарльз. Мне как обычно. Голос Кэйи звучит бодро для этого часа. Дилюк не поднимает глаз, лишь натягивает перчатку на правую руку, оставляя левую открытой. — Доброе утро. Пауза. Слишком короткая, чтобы быть неловкой, но достаточно долгая, чтобы заметить. Кэйа не в форме — повседневная рубашка, слегка помятая, будто он и не ложился. В руках — папка с документами, перевязанная красной лентой. — Кофе, будьте добры, покрепче. — Без сахара? — Без сахара. Ха, вы прямо-таки читаете мысли! Это «вы» режет ледяным клинком. Дилюк пожимает плечами. Нет, он не читает мысли. Он просто помнит. А Кэйа, видимо, забыл. Кофе заваривается медленно. Дилюк чувствует взгляд на своей спине — жгучий, как его собственный огонь. Или просто ожог ноет между лопатками? — Вы какой-то усталый, Мастер. Не выспались? И смотрит насквозь своим одиноким глазом так, будто все знает, где тот был и что делал. Дилюк знает, как он выглядит. С иголочки одет, умыт, без видимых следов бодрствующей ночи. Он не раз не спал сутки, а то и двое. А может, и правда видел? Стоял в тени, наблюдал, как Дилюк режет этих тварей, как его огонь пожирает их гнилую плоть? И теперь… теперь наслаждается? — Спасибо, Мастер, — говорит, когда наконец получает свой кофе. Вот оно. Мастер. Вот как. Не братец, не Дилюк, не даже на «ты». Мастер Дилюк. Издевается, по-своему. Давит на больное, чтобы у самого не так болело. Поразительно. Поразительно гениально. Мастер, вы избили человека до бессознательного состояния, ваш огонь сожрал бы, если бы не внезапное благословение с небес, а после выбросили все — почти все — вещи за порог винокурни. И впрямь, чувствует ли Кэйа обиду? Двери вновь раскрываются — так во время разрушая тишину. Бард, что менестрелил несколько часов назад, грациозно опускается на барный стул, подперев подбородок ладонью. — Охохо, вот это удача! Повезло же мне встретить именно вас! Дилюк тупит взгляд. Вчера он не разглядел, но сейчас же задается вопросом. Шестнадцать? Восемнадцать? Двадцать пять? Черты лица выглядят молодыми, но во взгляде читается глубина, не свойственная подросткам. — Я Венти, — он протягивает ладонь для приветствия, улыбаясь так, что в уголках глаз собираются мелкие морщинки, — бард, странник, чьи песни знают горы и моря. Моя арфа помнит сказания древних королей, а скрипка плачет о потерянных любовях… Дилюк выгибает бровь, но приветствует в ответ. Этикет, черт бы его побрал, за годы странствий не вытравишь. — Солнце еще не взошло, — вторит поэтично Кэйа, — а ты уже изрядно пьян. — Мой дорогой друг, ты прав, я опьянен этой прекрасной праздной жизнью…- Венти вновь переводит внимание на Дилюка, — Мастер, а давайте договоримся? — Насчет? — Я выступаю здесь по выходным. Хочу продолжить с вашего благословения. В качестве платы мне, скромному служителю муз, подойдет вино или звонкая монета, — театральная пауза, — а лучше и то, и другое вместе. — Я не уверен в вашем возрасте. — О, поверьте, я значительно старше, чем кажусь! — Конкретнее? — Мне немного за двадцать. Кэйа пропускает смешок. Дилюку кажется, что он стал объектом какого-то дебильного розыгрыша. Снежная научила не верить никому и ничему, даже тому что пролетающая лениво муха — действительно муха. Где документы-то? — Мастер, не отказывайте, — вступает Кэйа с преувеличенной серьезностью. — Вы оторвались от мондштадтской жизни. У Венти приличная аудитория, может привлечь публику в выходные. Его тон звучит нарочито ехидным. Дилюк сохраняет невозмутимость: — Хорошо. Приносите документы, подтверждающие совершеннолетие — договоримся. Венти строит обиженное лицо, становясь похожим на расстроенного подростка. — Но… но! — Он бросает умоляющий взгляд на Кэйю. Тот лишь разводит руками в мнимом бессилии. — Мастер у нас человек принципиальный, менестрель. — Разве могу я вести себя иначе при капитане Ордо Фавониус? Глаза в глаза. Попался. Наконец. И происходит внутри нечто такое… нечто разъедающее, терпкое. Раздражающее настолько, что хочется вывернуться наизнанку чтобы избавиться. Поглощает настолько, что непозволительно растягивает уходящее время. Кэйа первый отводит взгляд. Прежняя улыбка ложится на его лицо слишком быстро, слишком гладко. Взгляд у Барда любопытный. Не нравится он Дилюку — по той причине, что явно в нем что-то не то. Что то… неестественное? Слепленное искусно. Странно. Возможно, все же стоит больше часов уделить сну. — Кхм, — Венти нарочито громко откашливается, нарушая напряженную тишину, — в любом случае, я пришел за оплатой. Вчерашнее выступление получилось неплохим, да? Разговором барда никто не поддерживает. На стойку падает мешочек моры, и Венти, вскочив со своего места, на прощание улыбается: — Засим откланяюсь. До встречи, мастер! Кэйа пристало бы тоже уйти, чтобы не разъедать образовавшуюся молчаливую атмосферу до состояния тошноты. Но он медленно попивает свой кофе, просматривая документы. Шелестит бумагами, звенит браслетами, что на запястье переплетаются между собой. Делает шумный глоток, чтобы не обжечься, хотя, кофе-то должен был подостыть за это время. И, конечно же, больше не произносит ни слова.

***

Дни проходят размеренно. Дилюк просыпается на рассвете, пьёт крепкий чёрный кофе — Аделина неизменно ворчит, что вредно натощак, — просматривает деловые бумаги, и только потом принимается за завтрак. Яичница с беконом или овсянка с мёдом — неважно, главное, чтобы насытило. Пробежка по лесу — исключительно для поддержания формы. Ноги сами находят знакомые маршруты, тело работает как хорошо отлаженный механизм. Возвращается слегка запыхавшимся, с каплями пота на лбу, но с ясной головой. Рабочий день. Бумаги. Счета. Отчёты. Переговоры с поставщиками. Когда-то он не представлял, насколько выматывающим окажется управление винодельней. Но теперь, спустя недели монотонного труда, начинает находить в этом странное удовольствие — в чёткости цифр, в предсказуемости дел, в ощущении контроля. Вечером — ужин. Чаще всего в одиночестве. Иногда с Коннором, если тот заглядывает обсудить что-то. Потом — последний обход владений, проверка замков, запись в дневнике. Сон. И снова утро. Меньше мыслей о том, что внутри невысказанно, невыплаканно. Ни семьи, ни друзей, с кем подобным делиться хочется — за спиной воспоминания и годы мести. Звучит жалко — по факту жалко. Но как есть. У каждого человека своя судьба и подаренная ею же бремя. Но иногда дни идут иначе. Когда сквозь привычную оцепенелость внезапно пробивается живое — он ощущает, как сердце бьется в груди, слишком громко и настойчиво. В такие моменты приходит осознание — эта размеренная рутина не причина, заставившая его вернуться. Бесконечно неблагодарно по отношению к семейному бизнесу — понимать, что все это: и винодельня, и отчеты — всего лишь ширма. За ней внутренний голос шепчет: «Ты лжешь. Ты все еще там. В том дне. Ты так и не выбрался». Но отец, увековеченный сном под слоем земли, хотел при жизни, чтобы сын служил их городу щитом. Его воля — единственное, чему Дилюк обязан следовать. Важно ли под какой личиной? Все это — и доспехи, и маска, — детали. А Монстры плодятся. Их становится больше — гораздо больше, чем было в прошлом. Они заползают в руины, прячутся в оврагах, а иногда хватает смелости притаиться в темных углах города. Орден Фавониуса, этот раздутый бюрократический организм, лишь делает вид, что борется с заразой. Рыцари вечно опаздывают, вечно не успевают. А народ… народ шепчется. Сначала робко, потом все смелее. О таинственном мстителе. О том, кто делает работу за ленивых стражей. Скоро рыцари опомнятся — не монстров ведь они действительно боятся, а пятна на своей позолоченной репутации. И тогда начнется охота. На него. А еще… еще эти мысли. Они приходят ночью, когда усталость не берет. Кэйа. Всегда Кэйа. Проклятая память вытаскивает его образ, как заезженную пластинку. Но он — огромная часть его прошлого, слишком значимая, чтобы просто вычеркнуть из мыслей. Вспоминает Джинн, и их дружбу. Магистра Варку, приславшего пару ободряющих писем. Бывших сослуживцев и подчиненных. И снова возвращается к Кэйе. Кэйа прав в своем отношении — Дилюк признал это, когда эмоции улеглись и пришло холодное осознание. То, что произошло между ними четыре года назад, было точкой. Не запятой, не многоточием — окончательной и бесповоротной точкой. Хотя иногда, в редкие моменты слабости, ловит себя на мысли, что точка эта… слишком жирная. Слишком заметная. Как клякса на чистом листе. И никакие рациональные доводы не могут нарисовать ее адекватно, как рисуют ее взрослые люди, принявшие решение разойтись разными дорогами.