Маршрут 347

      Ночь постепенно заканчивалась. Она так и прошла в бесконечных разговорах с бабушкой. Совершенно обычных, ничем не отличающихся от тех, что можно было услышать от женщин её возраста. Она рассказывала о разном: о детях, что забыли про свою мать, о внуках, которых не привозят к ней на лето уже несколько лет, о неприязни к шумным соседям и бескультурной молодёжи. Это всё стирало те границы безумия, что успели выстроиться передо мной за тот короткий срок, что я нахожусь тут. Все эти разговоры были настолько обыденно, что оказались самой желанной вещью, о которой я и не думала раньше. За общением с бабушкой забывалось даже то, каким странным был наш с ней разговор в самом начале. Она явно умела располагать к себе людей, чтобы они сами хотели продолжить разговор ладе, если он не о них или не о тех вещах, что могли бы быть им интересны. Хотя, возможно, это работает только на простодушных дурочках вроде меня. Я и в другом месте, и при других обстоятельствах всегда стараюсь поддержать разговор с бабушками хоть на остановке, хоть у подъезда, хоть в очереди в магазине. Такие люди обычно слишком одиноки, так что плохого в том, что я временно побуду их отдушиной в жизни? Я бы тоже с радостью кому-нибудь рассказала всё то, что тревожит меня, но только вот храбрости для этого не хватает. Не хочу кого-то обременять своими проблемами. — Давай-ка я за вареньем схожу. У меня хлебушек свежий, сама пеку, не магазинная дрянь. Скушаешь пару кусочков с клубничным, — бабушка встала со своего места, отчего задремавший на её ногах Баюн неуклюже спрыгнул на пол. — Вам помочь может? Тяжело же, — я уже начала вставать, но меня садили рукой назад. — Сиди-сиди. Куда же ты такая пойдёшь? — Она кивком указала мне на ноги. — Мне не далеко тут. Вон, до сарайки и обратно, — бабушка махнула рукой уже на окно.       Я тут же посмотрела в ту сторону, куда она указала. Вид за окном изменился и теперь не имел практически ничего общего с тем, что я увидела ночью. Теперь там был самый обычный для деревенской глуши пейзаж из дворника с какими-то кустами и деревьями, заметёнными снегом. Небольшая, явно старая деревянная сарайка, стоящая у такого же старого, покосившегося от времени заборчика, за которым виделись ещё несколько таких же самых обычных деревенских двориков и тёмная стена из хвойного леса. Всё это никак не вписывалось в городской пейзаж, хоть я уже и не была уверена в том, что ещё нахожусь в городе. Когда я обернулась, чтобы посмотреть на бабушку, я только получила подтверждение своим догадкам о том, что уже не нахожусь в городе.       Кухня тоже незаметно для меня изменилась. Теперь это была большая комната со старой русской печкой. Вдоль неё стояла лавка, на второй, точно такой же, как оказалось, сидела я вместо ожидаемой мне табуретки. Они обе были накрыты плотной расшитой полосатыми узорами тканью. Ещё раз осмотревшись, я поняла, что неизменной частью интерьера остался только красный угол, что теперь был тут, а не где-то в коридоре. Осталось и накрытое простынёй зеркало, и огромное количество свечей, только теперь уже затушенных. Понимание всего происходящего в этом месте стало потихоньку куда-то утекать от меня следом за спокойствием, что было у меня всё это время. Одно дело, когда ты сидишь в маршрутке, а улица меняется за окнами, и ты этого не замечаешь, потому что темно, а другое, когда сидишь в комнате и даже не замечаешь того, что уже сидишь на лавке, а не на табурете.       Но вот только стоило мне встать с места, как мои ноги пронзила резкая боль, и я невольно села назад. Я уже успела забыть о своём босоногом побеге от твари, а пока сидела, ноги были в состоянии покоя, отчего особой боли и не появлялось. Морщась от неё, как от целой дольки лимона, я забросила одну ногу на другую и сняла с той обувь, чтобы рассмотреть ступню. Кожа действительно была сбита до уже успевших запечься кровавых корочек. Не получить бы только заражения или ещё чего похуже. Каким бы удивительным не было это место, навряд ли мне стоит рассчитывать в нём на хорошую медицинскую помощь. Тут, кажется, вообще не стоит на что-то рассчитывать, уже второй человек вместо объяснений берёт и посылает меня спрашивать обо всём Призрака. Сами ещё и признаются в том, что ни они, ни он ещё ничего не знают. Хотя почему они должны что-то знать вообще? Может быть, они просто как я попали сюда и теперь не знают как вернуться назад, а то, как они выглядят просто результат жизни в этом месте? Я бы тоже в петлю залезла, если бы за мной каждый день гонялись твари как из фильма ужасов просто с огромным бюджетом на спецэффекты и костюмы.       Может будет лучше, если я буду относиться ко всему происходящему как ко сну? Просто один огромный ужасный кошмар, до конца которого мне просто нужно дожить. Но ведь во снах и не умирают. Всегда же просыпаешься на самом страшном моменте. Тогда, если я умру в этом странном месте, то я должна проснуться в своём нормальном мире с обычной жизнью? Но вот только, что мне делать, если это всё взаправду? Я уже давно решила, что хочу вернуться, но что я сделала для возвращения? Совершенно ничего. Я даже не узнала, возможно ли это. А если невозможно, то каким образом я должна привыкнуть к той жизни, что считается тут самой обычной и нормальной, если для меня она совсем дикая и сумасшедшая? — А я не одна, — дверь за спиной хлопнула, и я обернулась.       На пороге стоял уже знакомый мне Доктор с бабушкой, оба при этом заметённых снегом и покрытые инеем, хоть на улице и снег не шёл, и морозов, судя по окнам, не было сильных. Мой более-менее старый знакомый выглядел неважно. Обычно про людей с таким внешним видом говорят, что те не спали уже неделю или чем-то серьёзно и долго болеют. И всё эти при том, что в нашу прошлую встречу, что было совсем недавно, доктор, хоть и выглядел не выспавшимся, но до ожившего трупа ему точно было далеко. Даже Призрак так плохо не выглядит, как его друг сейчас. А где он сам вообще? Почему вдруг пришёл Доктор, а не он? — Что-то случилось? — Уже рассчитывая на худшее, обратилась я к Доктору. — Ты проходи, садись за стол. Чайку на дорожку попьёте и пойдёте, — бабушка прошла к столу и поставила на него банку с тем самым клубничным вареньем, за которым уходила.       Мой вопрос Доктору был благополучно проигнорировал, но зато на предложение бабушки он любезно согласился и сел рядом со мной. Успевший к тому моменту уместиться у меня на ногах Баюша вдруг распушился, выгнул спину и, издав воинственное «мряу-уф», явно адресованное гостю, соскочил на пол и попятился в угол. Зелёно-желтые ошалевшие глаза продолжали смотреть в нашу сторону, пока их обладать не врезался в печку боком, от чего тут же подпрыгнул на месте от неожиданности. — Меня не очень-то кошки любят, — будто пытаясь как-то оправдать всю странность ситуации, по-будничному спокойно объявил Доктор, обращаясь ко мне. — Да полно тебе, полно, — тут же подключаясь к разговору, начала бабушка. — Ты же знаешь нашего Баюшу, ему сложно понравиться. Хоты ты, девка, явно ему по нраву пришлась, — она улыбнулась, ткнув пальцем в мою сторону. — Много толку от тебя, может, прибудет, коль тут осесть решишь и глупить не начнёшь. — Она собирается вернуться на свой берег, уже решила, что это место не для неё. — Батюшки... — Бабушка скинула руками, после чего прижала их к груди. — Да куда же она пойдёт, да как же она вернётся? Да её этот проклятый в лес заведёт, погубит..! — Она вдруг осеклась и замолчала, а со стороны Доктора послышалось едва уловимое, точно собачье, рычание.       Когда я обернулась и посмотрела на источник столь странного звука, всё сразу же стихло. Доктор даже приподнял брови, будто в немую вопрошая ко мне, что же не так, что я на него вдруг так смотрю. От этого взгляда становилось как-то не по себе, от чего я неловко и очень нервно улыбнулась, а потом поспешила отвести взгляд куда-нибудь в другое место.       В глаза тут же бросился красный угол с иконами. Сначала мне показалось, что это я стала так плохо видеть, но посмотрев на другие вещи в избушке, поняла, что это не так. Сами иконы были нечётко нарисованы. На них были только смазанные пятна силуэтов, а в добавку к этому, некоторые из них ещё и стояли вверх тормашками. Со стороны всё это выглядело как непрогрузившиеся текстуры в какой-нибудь игре на компьютере. Совсем не реалистично, но уже не так пугающие, как могло бы ранее. Просто очередная странность, которых в этом месте огромное множество. А может быть, даже больше чем множество. Никто ведь не отрицал ещё того, что всё эти странности сами собой появляются из ниоткуда. Как те конфеты. Если это действительно так, то их уже не просто огромное множество, а бесконечность. Интересно, есть ли в этом месте тот, кто считает все эти странности, как все те бесчисленные звёзды на небе считают звездочёты? А если есть, то кто? У него должно быть просто огромное количество времени. Целая бесконечность как минимум отлично бы подошла для этого.       Наконец-то, бабушка победила крышку у вредной банки с вареньем и открыла её, совсем скоро протягивая мне обещанную сладость вместе с куском белого хлеба. Только вот варенье оказалось совершенно безвкусным. Не сладким из-за сахара, не ягодным из-за клубники. Нельзя было даже сказать, что оно как трава, ведь даже у неё есть свой какой-никакой, но горьковатый травяной вкус. Тут же я чувствовала разваренные почти до кашеобразного состояния безвкусное ягоды в какой-то такой же безвкусной слизи. У хлеба, который так нахваливала бабушка, тоже вкуса не было, а чай оказался обычным, пустым кипятком. Может быть, я заболела и перестала чувствовать вкусы и запахи? Как никак, но забег по холодному подъезду явно не мог пройти без каких-нибудь осложнений с моей-то удачей. Только вот разве симптомы заболевания так быстро проявляются?       Я украдкой посмотрела на Доктора, пытаясь понять, заметил ли он странности в предложенном ему угощение, но ничего для себя не смогла подметить. Он всё так же спокойно пил чай из блюдца в прикуску с каким-то пряником. Пряники? А они разве раньше тут были? Я помню только сушки и конфеты...       Я перевела взгляд на плетёную корзиночку, в которой по моим воспоминаниям как раз-таки и лежало всё к чаю. Но ни сушек, ни конфет я там не увидела. Но и пряников не было. Были большие сломанные кое-как куски сахара, всякие разные карамельные петушки на палочках и кусочки засушенного хлеба с изюмом, тоже посыпанные сахарком. Я снова посмотрела на Доктора. Теперь он похрустывал кусочком сахара, запивая тот чаем и о чём-то разговаривая с бабушкой.       Попытка вслушаться в их речь совершенно ничего не дала мне. Получилось только разобрать только отдельные слова, которые в большинстве своём были «гостья», «тот берег» и «извне», а всё остальное было для меня просто бессмысленным набором чего-то, что ужасно сильно было похоже на обычную речь, но что я разобрать не могла, как бы сильно ни старалась. Я будто слушала разговор не двух сидящих рядом со мной людей, а старую кассетную запись в обратном проигрывании, которая ещё и постоянно западала. Спустя несколько минут, как мне показалось, прослушивания их речи я уже отчётливо слышала какие-то помехи, прямо как на том старом радио с кухни. Голоса становились всё более и более искажёнными, глухими, будто теперь их обладатели были в другой от меня комнате. Я уже даже в панике стала бегать взглядом от Доктора к бабушке и обратно, но они как будто не замечали меня, продолжая свою престранно-ненормальную беседу. Попытки сказать что-то самостоятельно тоже ни к чему хорошему не приводили. Во время них саднило горло даже сильнее, чем при самой сильной ангине, что только я могла вспомнить, от чего мне лишь оставалось водить туда-сюда головой от собеседника к собеседнику, пока комната за их спинами уже начала куда-то плыть. Теперь она была такой же смазанной и нечёткой, как те иконы в красном углу.