Путаница

Клод хозяйничал в епископском дворце. В покоях настоятеля он нашёл какой-то куртуазный роман и, движимый праздным любопытством, раскрыл на первой попавшейся странице. Ею оказалась миниатюра несколько нескромного содержания. В коллеже Торши шаловливые школяры иногда рисовали подобное в тетрадях вместо того, чтобы записывать за лектором. Но здесь был всё-таки монастырь, а не университет. — До чего низменны вкусы у епископа… Хотя это я сейчас епископ, — подумал Клод, поджав губы. — Но прочей братии такое лицезреть не положено. Внимательно рассмотрев миниатюру напоследок, он взял нож и выскоблил нескромные места. Затем решил проверить, нет ли в этом произведении ещё неподобающих изображений. Прихватив книгу, он отправился в роскошный кабинет Луи де Бомона, поудобней устроился в кресле и по привычке погрузился в чтение. Процесс увлёк его. По монастырскому двору проковылял Квазимодо. Он бормотал, загибая пальцы: — Пресс в подвале. Трактат на колокольне. Хотя я зимой вырвал из него страницы на растопку… Да полно, кто их считает! Что ещё? Ах да, башня! Вот незадача! Но Клод не обратил на него внимания. Вообще ему нравился этот канон. Новоявленный епископ старался со всеми вести себя обходительно, вникал в просьбы посетителей, не злоупотреблял властью, взгляд его смягчился — словом, от сурового архидьякона не осталось и следа. Ночами он засыпал спокойно, грёзы о цыганке не тревожили его. Лишь Жеан омрачал его безмятежное существование. — Да когда это кончится! — гневно восклицал судья, приходя в собор навестить брата. — О, эти кошки! Сколь они прожорливы, вы бы знали, братец, а сколько они… — Жеан скривился. — Чей злой гений придумал сделать потайное окно из моего кабинета в пыточную каморку? Зрелище доставляет мало удовольствия, доложу вам… Это не то, что подглядывать за парочками из чуланчика у Фалурдель — вот уж кто затейница. Словом, я недоволен. Что вас рассмешило? Клод и в самом деле улыбнулся. Суровое лицо Жеана, его жесты, походка неожиданно напомнили Клоду его самого в ипостаси архидьякона. — Неужели я такой в романе? — мелькнула у него мысль. — Ни в кабак, ни к девкам нельзя, — продолжал Жеан перечислять свои несчастья. — Робер Пуспен от меня шарахается, как чёрт от ладана. Я даже вздремнуть как следует не могу, вечно вижу сны о цыганке и пробуждаюсь в смятении. С вас причитается, братец. — За что?! — опешил и без того обременённый лишними расходами Клод. — За то, что я на время взял на себя ваши хлопоты. Клод похлопал брата по плечу. — Успокойтесь, Жеан. Пойдёмте в мой… Да, в мой кабинет, послушаем музыку. Знаете, один молодой итальянский композитор пишет чудесные вещи, их стоит услышать. — Погодите-ка… Вы что, привели к нам этого композитора? Или у вас хор певчих прямо в кабинете? — А, право, не знаю. Вы же в этом каноне никогда не доходите до моего кабинета. Но пригласить-то я должен. Стук в дверь отвлёк Клода от изучения книги. — Кто беспокоит меня? — спросил он, недовольный тем, что его прервали. — Епископ Парижский! — прозвучало из-за двери. — Вздор, это я епископ Парижский, — ответил Клод. — Уже нет. Ваше время истекло, отец Клод, прошу освободить помещение. Узнав наконец голос Луи де Бомона, Клод поспешил отворить. — О! — только и смог произнести епископ, узрев Клода. Тот, пребывая в расстроенных чувствах, не стал вникать, что значит это удивлённое «О!» Епископ, потеснив второго викария, прошёлся по кабинету, довольно потирая руки. На пальце его сверкнул алмазный перстень. — Наконец-то я сюда вернулся, — приговаривал епископ обиженно. — Сами посудите, отец Клод, какая несправедливость: я один из первейших людей города, служил камергером их величеств Карла VII и Людовика XI, а мне уделяют ничтожно мало внимания. Можно сказать, меня вообще нет! Хорошо хоть в фанфиках меня не забывают. Кстати, вы не собираетесь опять снимать сан? Нет? Вот и славно, — тут он заметил книгу в кресле. — Вижу, вы понемногу приобщаетесь мирских радостей. Может быть, и на улице Глатиньи успели побывать? Он рассмеялся над собственной шуткой. Архидьякон, пропустив насмешку мимо ушей, почтительно, но сухо доложил, что за время отсутствия его превосходительства он содержал дела в полном порядке и никаких происшествий не допускал. Выслушав, патрон отпустил его. Сконфуженный Клод быстрыми шагами удалялся по коридору, надеясь поскорее оказаться в монастыре, где ему должно пребывать. И как это он проморгал смену канона? Вослед ему донеслось возмущённое «Отец Клод!» Это Луи де Бомон обнаружил изменения, которым подвергся куртуазный роман. Клод прибавил ходу. Ещё во дворе его насторожили глухие размеренные удары, словно кто-то молотом бил о стену. Заскрежетав зубами, Клод проскочил Красные врата и, даже не запыхавшись от негодования, взлетел по лестнице. Зрелище, представившееся его очам, заставило его пошатнуться. Квазимодо, вооружившись кувалдой, методично колотил ею о стену Южной башни. Мышцы его бугрились от натуги, но камень крепко держал оборону. Ошеломлённый Клод, сам рискуя попасть под удар, обхватил воспитанника за плечи и резким движением развернул лицом к себе. — Что ты творишь, сын мой?! Ты ополоумел? — Так ведь у нас канон девяносто семь, — тяжело дыша, ответствовал Квазимодо. — Там же у собора не хватает одной башни. Вот… Готовлюсь. Только теперь Клод сообразил, что означало восклицание епископа. Запретив Квазимодо покушаться на целостность собора, он поплёлся в келью, где, обнажившись по пояс, стегнул себя плетью, стараясь бить не сильно. Он не подозревал, какие неприятности приближаются по его душу. Тем временем Феб, памятуя прошлое свидание с невестой, решил повторить полученный опыт. Однако его постигла неудача. Двери дома с крюком и лавром, прежде гостеприимно распахивающиеся, прочно сомкнули створки. Напрасно капитан стучал и чертыхался. Флёр-де-Лис, выйдя на балкон, лишь сокрушённо развела руками, показывая, что ничем не в силах помочь. — Меня в этом каноне нет, дорогой кузен, поэтому мы не сможем встретиться. Попытка поволочиться за цыганкой также потерпела неудачу. Эсмеральда сделалась необыкновенно холодна, не удостоив бравого капитана даже взглядом. — Я люблю Гренгуара, я принадлежу моему Пьеру, а вы всего лишь офицер, который, сидя верхом, наблюдает, как я танцую. И ещё вопрос, точно ли это вы, Феб! — заявила она со вздохом. Видимо, пренебрежение давалось ей нелегко. Фебу оставалось утешаться мыслью, что он в этом каноне хотя бы условно, но есть, а вот Жеану, распрощавшемуся со строгой судейской мантией, куда как тяжелей. И деньги завелись, и кутнуть нельзя! Вечером, когда одни бродяги преподносили владыке Арго то, что удалось выпросить или украсть за день, а другие сговаривались идти на ночной промысел, во Дворе чудес произошло необычное явление. В освещённый круг перед троном-бочкой, нагло растолкав толпу локтями, вступила девица. Девица имела миловидное лицо с выразительными зелёными глазами, припухлыми губами и вздёрнутым носом, большую грудь и точёный стан. Каштановые кудри, не стеснённые никакой причёской, ниспадали на плечи. В общем, было, на что полюбоваться. Одежда её заставила даже многоопытную Агнессу Треску брезгливо сплюнуть, присовокупив: «Срамота!» И в самом деле, девица щеголяла открытыми плечами и обнажённым животом, стройные ноги облегали не здешнего фасона штаны, башмаки тоже какие-то странные, белые и со шнурками — словом, иностранка. — Какого чёрта здесь шастают все, кому не лень?! Как ты сюда попала? — взревел Клопен, от изумления едва не свалившись со своего насеста. — Опять моя стража хлопает ушами? — Вы Клопен Труйльфу, да? — невозмутимо ответила девица на чистейшем старофранцузском. — Не кипятитесь и смиритесь уже, что в фанфиках во Двор чудес свободный вход, особенно для меня. Как я сюда попала? — тут она пожала плечами. — Как обычно, читала и уснула с книгой под подушкой, а проснулась уже в Париже пятнадцатого века. Клопен сразу поскучнел, физиономия его вытянулась. Судя по всему, у него сорвалось намерение присоединить странную девицу к числу полюбовниц. — А, это ты, как тебя… Мэри Сью… Когда вы уже угомонитесь? Ходят и ходят, мёдом им тут намазано. Что, явилась охмурять нашего святошу? Только ты слегка промахнулась. Бродяги угодливо захихикали, украдкой бросая на Мэри вожделенные взгляды. Девица, не замечая издёвки, беспечно взмахнула рукой и захлопала длинными ресницами. — Ничего, мне всё равно, в какой канон попадать, Клод Фролло везде одинаково умён и благороден, и ждёт лишь ту, что постигнет всю глубину его души. — Да он же лысый, как твоя коленка! — осклабился Клопен. — В этом сам Гюго не уверен, — шустро парировала Мэри. — Я вот думаю, что он строг и красив, и в самом расцвете сил. — Ну так и ступай к нему. Чего ты сюда-то притащилась? — буркнул Клопен и почесал левую подмышку. — Так не годится. Сначала я должна найти Эсмеральду, чтобы она обеспечила меня одеждой и крышей над головой — не ходить же мне по вашему средневековью в джинсах, потом я отправлюсь плясать перед собором, спою пару песен — у меня идеальный слух, чтоб вы знали. Клод заметит меня, заинтересуется и позабудет, что вообще знал ту цыганку! Не успел умолкнуть звук её серебристого голоса, как Эсмеральда, подбоченившись, выскочила из-за спин бродяг, не позабыв состроить знаменитую гримаску. — Здрасьте-пожалуйста! С какой стати я должна отдавать тебе свои платья? Сколько тут перебывало таких, как ты, разорили весь мой гардероб! Заметит он тебя, как же! А ты чего уставился? Последнее относилось к Гренгуару, буквально пожиравшему Мэри глазами. Опомнившись, поэт юркнул под защиту товарищей. Вечер становился насыщенным. Между Мэри и Эсмеральдой на радость зрителей завязался диалог. Цыганка уверяла, что гостьи из будущего наведываются сюда регулярно и всех ожидает разочарование. Мэри, у которой на всё был готов ответ, упорствовала в том, что Клод недостоин любви цыганки. Спор этот продолжался и по дороге, и в каморке, занимаемой Эсмеральдой. Кончилось всё тем, что цыганка, отчаявшись переубедить свалившуюся на её голову внеочередную нахлебницу, вытащила из сундука ворох пёстрых тряпок и швырнула на пол. — Хорошо, бери! Хоть всё забирай! Но когда окажешься на Монфоконе с петлёй на шее, не говори, что я тебя не предупреждала. Мэри деловито выбрала из предложенных ей вещей красное платье, повертела так и эдак и, сочтя, что в таком виде Клод найдёт её соблазнительной, переоделась. Платье оказалось хоть и впору, но нестиранным, однако с этим недостатком пришлось смириться. Мысленно сравнивая себя с цыганкой, Мэри отмечала в той всё новые изъяны. И вообще здесь ей не очень нравилось — слишком грязно, слишком дурно пахнет, парижане неприветливы, слишком разбойничьи рожи у арготинцев, негде помыться и всё вовсе не так романтично, как представлялось при чтении романа. Скорее бы попасть в собор! — Кроссовки я оставлю, — подытожила Мэри, за неимением зеркала глядясь в начищенный до блеска поднос. — Не хочу разгуливать по этой антисанитарии босиком. Кстати, где у вас тут отхожее место? Эту ночь Гренгуар провёл на полу, вместо подушки пристроив под голову собственную руку, Эсмеральда постелила себе на сундуке — кровать пришлось уступить гостье. Джали побродила немного по комнате, тихонько цокая копытцами, и легла под боком у поэта. Мэри безмятежно почивала на цыганском ложе. Ей снились картины неупиваемой любви под кущами апельсиновых дерев.