Путаница

При взгляде на брата Клод понял, что чаша горести, из которой ему приходится испивать последние бог весть сколько дней, до этой минуты не была по-настоящему полна. Он прямо-таки физически ощутил, как пустеет его кошелёк, чьё содержимое золотым ручейком перетекает в кошель брата — конечно, надолго оно там не задержится! И всё же Клод не мог не признать, что чувствует умиление: вот какой его брат важный человек, каких высот достиг своим трудолюбием. И вообще Клод сейчас любил всех окружающих — за ночь в заточении что-то в нём изменилось. — Ж… Жеан… — выдавил он. — Но каким образом вы попали сюда? Человек в чёрной мантии ухмыльнулся и вошёл в камеру, затворив за собой дверь. Улыбка его походила на оскал голодного тигра. — Видите ли, братец, не вам одному выпадает счастье побыть судьёй. И это мне надлежит спросить, за каким чёртом вы угодили по месту службы в качестве… Хм… Подопечного. — Прежде развяжите нас, — хмуро ответил Клод. Просьба пришлась весьма кстати, поскольку руки изрядно затекли, да и исполнение её отдаляло неприятное объяснение. Жеан, пожав плечами, ощупал свой пояс, не без удовольствия обнаружив на нём кинжал. В прежние времена за этакое украшение пришлось бы выплатить десять су штрафа, но отныне никакой прево не указ Жеану Фролло. Он волен нацепить хоть шпагу, как у Феба. Вспомнив о капитане, Жеан помрачнел. Это что же, придётся заколоть Феба, своего доброго приятеля и славного собутыльника? Нетерпеливый Клод кашлянул. Квазимодо молчал, разглядывая обоих мэтров. Он видел, какие изменения произошли с архидьяконом, что переполняло гордостью сердце простодушного горбуна. Одновременно Квазимодо одолевала грусть, ибо мэтр волей канона отстранялся от него, доверив опеку Жеану. Получалось, что именно Жеан забрал его тогда из яслей, заботился, и именно его надлежало сейчас любить, а Клода Фролло просто почитать, как доброго пастыря. Искать защиты у того самого Жеана, что вечно дразнил его и норовил воткнуть булавку в горб! Квазимодо жестоко страдал, потому что канон вынуждал его возлюбить того, кого он ненавидел, и охладеть к тому, кого он обожал. Квазимодо не мог ни осмыслить это противоречие, ни сопротивляться ему, ни выразить словами то, что его беспокоило. Он благодарно буркнул, когда Жеан рассёк путы на его руках, и отошёл в сторону, не спуская взора с братьев. Пусть их сами разбираются! Клод, морщась, растирая онемевшие кисти, поведал Жеану версию об обмишурившейся страже, не питая особой надежды на успех. Квазимодо кивал в такт его словам, хоть и не слышал их. В продолжение рассказа Жеан недоверчиво хмыкал, гадко ухмылялся и вообще напоминал кота, готовящегося запустить когти в загнанную мышь. Какого-нибудь другого судью, вроде старого остолопа Барбедьена, рассказ, может, и убедил бы, но не Жеана Фролло, знавшего братца, как облупленного! Когда Клод умолк, Жеан покачал головой, заметив, что рассказ, безусловно, хорош, но в нём имеется изъян. — Что заставляет вас сомневаться? — воскликнул несчастный узник. — А то я не знаю, кто науськал Квазимодо на девчонку! — захохотал судья. — Я желаю этой заблудшей языческой душе лишь добра, — обиделся Клод. Сейчас он говорил совершенно искренне. — Монах хотел поживиться девчонкой, да сам угодил в силки. Вот умора! — не унимался Жеан. — Уж на что я не выношу этого еретика Гренгуара, но не премину подкинуть ему идею для превосходного фаблио. — Вы этого не сделаете, Жеан, — строго молвил Клод, всё ещё надеясь разрешить дело без материальных затрат. — Зачем вам позорить нашу фамилию из-за досадного недоразумения? Разве вам не жаль вашего воспитанника, взирающего на вас, как на божество? Квазимодо взирал на Жеана, как на нечто совсем другое, но, поняв, что речь зашла о нём, ещё усерднее закивал. Жеан, не отступая от намерения запустить руку в кошель с семейными сбережениями, вовсю пользовался выпавшей ему удачей. — Так ли вы со мною разговаривали, братец, когда я попросил ссудить меня скромной суммой на покупку чернил? Нынче же вот как вы запели! О, я знаю, как назвать фаблио! «Епископ в западне, или Звонарь на охоте». Как вам это нравится? — Епископ?! Так вот оно что! Клод только теперь сообразил, каким переменам подвергся. Да, он занял место Луи де Бомона — что ж, хоть перед ним не придётся оправдываться. Заодно страсть к Эсмеральде отпустила его, перекинувшись на брата. При других обстоятельствах Клод даже порадовался бы. Но не сейчас. Ведь чем значимей имя, тем громче скандал. То-то подивятся солдаты, узнав, что арестант, назвавшийся архидьяконом, на поверку оказался аж целым епископом! — Тем лучше, Жеан. Вы сами понимаете, что ни к чему марать имя епископа Парижского, друга самого короля, — вновь попробовал он закинуть удочку. — Вообще-то король теперь мой друг! — не сдавался упрямый судья. — Конечно, я мог бы замять приключившееся с вами недоразумение… — он прищурился на лиловое облачение Клода. — Хоть мне придётся и не просто. — Сколько вы хотите, нильский вы крокодил? — сдался Клод. Жеан назвал сумму. Брови Клода полезли на лоб. — Тридцать девять ливров! Негодяй! Ведь это месячный доход с нашего ленного владения! — В месяц, — сухо добавил Жеан, поджав губы. — Вы пустите нас по миру, — простонал Клод, охватив руками голову. — В вашем возрасте женская любовь дорого обходится, — парировал Жеан. Клод укоризненно вздохнул. После долгих торгов сошлись на том, что Жеану причитается половина арендной платы, которую вносят жильцы домов по улице Тиршап, а также Клод обязуется оплачивать его комнату и долги, вдобавок впредь разрывать, не читая, письменные жалобы ректора Торши, а устные игнорировать. Затем Клод, ободранный, как липка, накинул на лицо капюшон, вяло сделал знак Квазимодо и вместе с ним покинул камеру. На пороге Квазимодо на мгновение задержался, растерянно оглянувшись на Жеана. Уста его впервые разомкнулись, произнеся: «Благодарю, мэтр!» В коридоре солдат, несший караул, вытянулся в струнку, узрев краешек лиловой сутаны, выглядывающий из-под плаща. — Я приходил исповедать заключённого, сын мой, — буркнул Клод. Когда ненавистные стены Дворца правосудия отпустили пленников, те одновременно испустили вздох облегчения. Клод поскрёб лысину. Ему хотелось скорее очутиться в монастырской купальне, отмыть тюремную грязь, сжечь плащ, пропахший прелой соломой. Покуда он приводил себя в порядок, Жеан решил воспользоваться честно заработанными деньгами. Не торчать же весь день в пропахшем кошками кабинете! Насвистывая, он направился в знакомый кабачок, дабы полечить трещавшую с похмелья голову. К его удивлению, школяры и подмастерья, не далее, как вчера с удовольствием составлявшие ему компанию, робко жались по стенкам, а кабатчик не на шутку струхнул. — Чего изволите, ваша честь? — Бутылку лучшего вина и закуску! — повелел Жеан, бросив на замызганный столик турский ливр. — Эй, ребята, сыграем в кости? Ставлю лиар на двойную шестёрку. Посетители изумлённо моргали, не решаясь принять приглашение, а некоторые и вовсе от греха подальше потянулись к выходу. — М-мы не подаём вина, в-ваша честь, — пролепетал кабатчик. — И не поощряем карты и зернь согласно распоряжению господина прево. — Да ты что, шутить изволишь, любезный? Вон тот малый, что так громогласно храпит за столом в углу, наверняка не амброзии нализался, — осклабился Жеан. — Не смотри, что я школяр, я не играю в долг, у меня полно денег, слава брату-архидьякону. — Мы не пускаем школяров, ваша честь, — совладал с собою кабатчик. При этих словах последний школяр, что ещё не догадался ретироваться, сдвинул шапку пониже и угрём скользнул за дверь. — И я сполна уплатил пошлину на продукты, можете проверить. А что касается скупки краденого, так это наветы, я честный человек, у меня скорее руки отсохнут, чем я возьму чужое. Жеан с сомнением покосился на волосатые мускулистые ручищи кабатчика, но пререкаться не стал, сообразив, что всё равно ничего не добьётся. Проклятая судейская мантия портила ему веселье. Душа меж тем алкала развлечений. Жеан направил стопы к мосту Сен-Мишель, где, приступом взяв лачугу Фалурдель, потребовал у хозяйки комнатку Святой Марты да кликнуть Изабо. Старая сводня подобострастно поклонилась, насколько позволял согбенный стан, и нараспев прошамкала: — Что вы, что-о вы, монсеньор? Я честная женщина, пряду кудель и тем кормлюсь, а ежели ходят слухи, будто я держу притон, так то клевещут на меня. Истинный крест, клевещут! Мало ли сыщется охотников обидеть бедную старуху? Фалурдель всхлипнула и тыльной стороной ладони смахнула со щеки несуществующую слезу. — Знать я не знаю, кто такая Изабо ла Тьери, про которую вы спрашиваете. И Агнесу Треску никакую тоже не знаю, — прибавила она. Потерпев фиаско и здесь, Жеан отправился на поиски Эсмеральды, тем более, что охватившее его томление требовало общества цыганки. Эсмеральда отыскалась на Гревской площади. Она как раз закончила плясать, пригладила растрепавшиеся рыжие волосы и нежно позвала: — Джали, потешь уважаемую публику! Козочка не откликалась. Цыганка осеклась, с досадой прикусила нижнюю губу. — Ари… Апи… Атитотель! Никак не запомню твоё мудрёное имя… Чёрный козёл, доводившийся тёзкой древнегреческому философу, то ли в шутку, то ли всерьёз поддевал рогами ноги Гренгуара. По лицу поэта видно было, что он не рад такому вниманию. — Аристотель, — поправил Жеан, приблизившись. — Я это знаю точно, потому как томик его сочинений валяется на полу моей комнаты. Хочешь, прочтём вместе? Цыганка отпрянула. — Снова ты? Зачем ты преследуешь меня, будто мало монаха-привидения? — Брось, Эсмеральда, ведь это же я, Жеан, — увещевал судья. — Я вожу дружбу с Клопеном и с королём! — Королём! — повторила цыганка. Личико её просияло. — Устрой мне встречу с королём, я должна говорить с ним! — На что тебе? — опешил Жеан. — Возможно, он в силах помочь моему народу, — пояснила цыганка важно. — Нас то вынуждают прозябать в катакомбах, то вовсе не пускают в Париж. Куда это годится? Я пожалуюсь королю, он положит конец нашим мытарствам. Из Роландовой башни долетел звук, схожий с визгом пилы. Эсмеральда и Жеан поспешно зажали ладонями уши, а Гренгуар оступился и шлёпнулся на мостовую к радости Аристотеля. — В Париж их пустить! Ишь чего захотела, саранча египетская! — надрывались Гудула. Из дальнейшей тирады можно было понять, что она, Гудула, принадлежит к знатному роду и то не смеет столь нагло донимать просьбами монарха, что она сейчас перегрызёт прутья решётки, по камушку разберёт Крысиную нору, но доберётся до треклятой воровки детей. — Умолкни, старая карга! — рявкнул Гренгуар. Он изловчился и схватил Аристотеля за рога, заставив строптивого козла нагнуть голову. — Ты ошиблась каноном и тебя вообще здесь нет. Вопли оборвались на полуноте. Поперхнувшись, сконфуженная Гудула забилась в глубину кельи, где, загибая пальцы, принялась считать дни до возвращения в роман. Эсмеральда, чьё настроение окончательно испортилось, молча свернула потёртый коврик, тряхнула рыжими кудрями и, не утруждаясь сбором оплаты, гордо прошествовала в сторону улицы Ножовщиков. Вместе с нею уходила последняя надежда Жеана весело провести остаток дня.