Путаница

Утро на новом месте как-то сразу не задалось. Мэри пробудилась рано. Она спала бы дольше, но ей мешали клопы, обрадовавшиеся свежей крови, галдёж арготинцев за окном и настойчивое блеяние проголодавшейся козочки за стеной. Мэри недовольно приподняла взлохмаченную голову, пытаясь определить, который час, что оказалось затруднительно, так как часов в жилище цыганки не имелось, а мобильный остался дома, за много лет тому вперёд. Но, наверное, было самое время, чтобы пробираться в Нотр-Дам. Мэри брезгливо сбросила пропахшее козой одеяло. Что за дурацкая прихоть у Эсмеральды — приваживать козу к постели? Мэри захотелось принять душ и почистить зубы, но она вспомнила, что водопровода во Дворе чудес нет и максимум, на что можно рассчитывать — поплескаться в тазике, предварительно попросив Гренгуара принести воды и дождавшись, пока она нагреется на очаге. Посему Мэри постановила отложить гигиенические процедуры до попадания в монастырь при соборе, где наверняка есть купальня. Кстати там же можно отдать прачке платье. Кое-как расчесав пальцами спутавшиеся волосы, гостья из будущего величественно выплыла в соседнюю комнату. Гренгуар уже сидел за столом, почёсывая рёбра, зудящие после ночёвки на голом полу. Эсмеральда из рук кормила Джали хлебом. — Доброе утро, — произнесла цыганка. По интонации чувствовалось, что она категорически не согласна со своими словами. — Доброе-доброе, — буркнула в ответ гостья. — Что у нас на завтрак? Эсмеральда, поджав губы, принесла на стол зачерствевшую краюху и воду в глиняной кружке. — На кофе, я так понимаю, рассчитывать не приходится, — съязвила Мэри, не торопясь приниматься за угощение, поскольку заметила, что цыганка брала хлеб, не помыв рук после кормления Джали. Мэри была брезглива. Эсмеральда, фыркнув, пожала плечами, что означало: «Может, тебя ещё пирожными попотчевать?» Мэри правильно расшифровала эти знаки и её зелёные глаза потемнели, словно штормовое море. — Ты действительно злая и жестокая, верно о тебе говорят. Нечего и удивляться, что Клод отдал тебя страже. Неужели сложно было подарить ему хоть одно ласковое слово? Ведь он так жалобно молил, что и камень прослезился бы! А то заладила, — Мэри закатила глаза и протянула нарочно противным голосом. — О-о-о, мой Феб, о, мой Фе-е-еб! Джали, заслышав знакомое имя, заблеяла в унисон. Гренгуар рассмеялся. Эсмеральда вспыхнула от негодования. Казалось, она вот-вот кинется на нахалку с кулаками. И правда, Эсмеральда дёрнулась всем телом, но тут же бессильно обмякла, не смея выместить обиду. Когда-то девицы, мечтающие снискать архидьяконскую любовь, вызывали у неё искреннее сочувствие и желание помочь, но раз от разу они становились всё требовательнее, всё настырнее, они считали, что весь канон должен вертеться вокруг них. Вот и у этой язык злее, чем у Флёр-де-Лис. Но закон запрещал препятствовать Мэри Сью в достижении заветной цели. Цыганка могла лишь несмело возроптать. — Феб спас меня от насилия, а то и от смерти! Сама спроси лысого монаха, что он задумал сделать со мной в тот вечер. Что до скромного угощения, то на разносолы надо заработать, а это трудно, поскольку Пьер, — она указала на Гренгуара, — горазд поесть, хотя за выступления получает гроши, а за стихи и того меньше. Гренгуар, ошарашенный тем, как ловко перевели на него тему разговора, тоже хотел было обидеться, потому что на дворе всё-таки не роман, где он в первый вечер знакомства уничтожил все эсмеральдины припасы, но спохватился, вспомнив, что ему невыгодно ссориться с цыганкой, пока он проживает под её кровом и ест её хлеб. Поэтому он ограничился вежливым напоминанием, что гостьям из грядущего должно содействовать и относиться к ним, как к сёстрам. — Таков порядок, не нами заведённый. Сестринских отношений меж тем не получалось. Всю дорогу девушки горячо выясняли, кому где плясать. Гренгуар, растерявший энтузиазм за минувшую ночь, предпочёл не вмешиваться, хотя в душе принял сторону цыганки. Эсмеральде не хотелось уступать сопернице Соборную площадь, где лучше всего подают — после мессы парижане охочи до зрелищ и особенно щедры, и где велика вероятность встретить Феба. — У тебя прихоти, а нам с Пьером надо отдать часть заработка в общий котёл и самим на что-то жить! — Я должна выступать перед собором! — резонно возражала Мэри. — Иначе как Клод заметит меня? Легче было научить Феба де Шатопера совладать с именем Эсмеральда, чем противостоять этому натиску любви и упрямства. Цыганка и поэт остановились на Гревской площади под сенью виселицы, по счастью, сегодня лишённой страшной добычи, а Мэри отправилась покорять остров Ситэ. Как ни странно, она превосходно ориентировалась в городе, имея о нём лишь смутное представление, поскольку страницы с его описанием обычно пролистывала. Она только не заметила, как перешла мост Богоматери, приняв его за очередную улицу. Да, в книге что-то такое говорилось про дома на мосту, но это ускользнуло от внимания Мэри. Феб околачивался на Соборной площади, бросая тоскливые взгляды на дом с крюком и лавром. Балкон пустовал, стеклянные створки, несмотря на жару, захлопнуты. Видимо, Флёр-де-Лис коротала досуг за вышиванием. Мэри тут же узнала капитана и, хоть не испытывала к нему пиетета, не преминула его окликнуть. Феб, обернувшись на девичий зов, мигом сник и даже сделался меньше ростом. Он уже усвоил, что встречи с предприимчивыми красотками не сулят ничего хорошего. — Откуда ты здесь взялась? — буркнул он. Девица, не тратя времени на объяснение, сразу перешла к делу. — Мне нужно получить убежище в соборе. — Ну а я здесь причём? — пожал плечами Феб, будто не понимая, о чём речь, хотя на самом деле прекрасно знал, куда клонит Мэри. — Я сейчас начну танцевать, а ты пристань ко мне. Я отвергну твои домогательства и в отместку ты меня обвини… Скажем, в воровстве, — терпеливо втолковывала Мэри. — И я спрячусь в соборе. Клоду придётся заботиться обо мне, он заинтересуется моим глубоким внутренним миром, мы постепенно сблизимся. Можешь разок ночью пробраться ко мне в келью, чтоб Клод, конечно, меня спас. Феб, поражённый гениальностью плана, присвистнул. — Ага, нашла простофилю! А мне потом одни неприятности от святоши с горбуном. Да дамы Гонделорье плешь проедят — не думай, что если их тут нет, то они слепы и глухи. Нет уж, благодарю покорнейше, мадемуазель, я вами сыт по горло! Мэри изящно притопнула ножкой. — Но ты должен… — А меня в этом каноне нет! — не дав ей окончить фразу, мгновенно нашёлся Феб и ретировался от греха подальше. Потерпев неудачу, Мэри не расстроилась, ведь у неё в распоряжении имелся способ привлечь внимание любимого при помощи художественной самодеятельности. Как раз, точно на заказ, посреди площади соорудили нечто вроде округлого помоста со ступенями. Взобравшись на импровизированную сцену, Мэри обратила исполненный мечтательности взор к собору. Она видела, но не замечала окно-розетку, витражи, статуи, резные двери, башни, они не интересовали её вовсе — Мэри искала архидьякона. Быть может, как раз сейчас он, отложив книгу, посмотрел в окно? Настала пора действовать. Мэри запела арию Эсмеральды из мюзикла. И пусть она фальшивила и не всегда попадала в ноты — говоря об идеальном музыкальном слухе, она, очевидно, польстила себе, что же, не беда — настоящая Эсмеральда вообще не знала языка, на котором пела. Всё же прохожие, купившись на красное платье, подтягивались поближе. Любопытство на их лицах сменялось недоумением. — Похоже, цыганка нынче не в голосе! — сказал толстый лавочник и сунул было руку в кошель, но раздумал. Меж тем Мэри решила закрепить успех и лихо заплясала, как отплясывала в родном времени на дискотеках. Странный танец, однако, понравился зрителям, они восторженно загорланили, захлопали в ладоши. На помост полетели монетки. Шум на площади привлёк внимание Клода и он действительно выглянул в окно своей кельи. От увиденного он отпрянул, приложив ладонь к сердцу, затем сверился с висевшим на стене календарём, после снова глянул на площадь. Определённо, канон фильма ещё не окончился, о чём свидетельствовал помост. Но цыганка… Цыганка совершенно не соответствовала. — Почему она в красном, не босая и поёт не то, что надо? — озадачился Клод. — Перепутала фильмы? Нужно скорее сказать ей. Мэри краем глаза заметила приближающуюся к толпе фигуру в чёрном. Сердце мгновенно подсказало ей, что это он идёт — её мечта, её страсть, её Клод. Она остановилась и простёрла вперёд руки. Да, это, конечно, он — Мэри безошибочным женским чутьём угадывала под сутаной широкие плечи, атлетический торс и плоский живот — всё, как она и предполагала. Если б он только знал, как сильно она любит его и какое расстояние ради него преодолела! Клод, растолкав собравшихся, пробрался к самому краю сцены и окрикнул плясунью: — Во что ты вырядилась, ведь… И тут он узрел, какую ошибку совершил, и поперхнулся недосказанной фразой. Но и Мэри теперь как следует разглядела его. Потрясение было обоюдным. — Так ты… Ты и правда старый и лысый?! — охнула Мэри с интонациями раненой газели. Клод, не слушая, проворно заработал локтями, миновал толпу и бросился в собор с такой скоростью, будто за ним гнались все демоны ада. Прихожане и каноники с недоумением уступали дорогу архидьякону, мчащемуся по храму. Видно, стряслось нечто из ряда вон выходящее, коль степенный отец Клод развил этакую прыть. Пробегая сквозь Красные врата, Клод нос к носу столкнулся с Квазимодо, тащившим подмышкой стопку каких-то бумаг. От столкновения Квазимодо покачнулся, растерял ношу, и листы, сверкая свеженапечатанными строками, белыми птицами разлетелись во все стороны. — Что случилось, о-отец?! — вопросил потрясённый Квазимодо. Он не знал, что делать — то ли собрать листки, пока тот, кому не следует, не прочёл их, то ли обратить свой гнев против того, кто так испугал мэтра. — Я тебе не отец, — по привычке отозвался Клод. Он тяжело дышал, лоб покрылся испариной. — Запирай все двери, Квазимодо! Защищай собор так, будто б его снова осаждает воинство Клопена Труйльфу! Она пришла! Это снова она!