Путаница

Клопен, завернувшись в плащ, как в тогу, сидел на ступенях собора и предавался размышлениям. Мысли его занимали в основном философские: о свободе и всеобщем равенстве, необходимости преклонять голову даже перед архидьяконом, об аристократах, угнетающих бедный люд. Сказать по правде, Клопен никогда никому не кланялся, плевал на беды угнетённых, а сам он, как и его подданные, были свободнейшими из свободных — они не платили ни налогов, ни пошлин даже ленному владыке, не подчинялись указам прево, не знали над собою вассалов. Они не утруждались тяжёлой работой, но ели и пили вдоволь. В Париже Клопен был сам себе король, сюзерен и прево. Он с удовольствием подумал бы сейчас о том, как обчистить ювелирную лавку или о том, что император Галилеи стал слишком много о себе воображать. О яичнице с салом на худой конец. Но треклятый канон определял ход его мыслей. — Из искры возгорится пламя, — озабоченно пробормотал Клопен, почёсывая бок. — Чёрт подери, куда запропастился Жеан? Я хочу обсудить с ним сочинения Агриколы. Благочестивый купец, выйдя из собора после мессы, оделял милостыней нищих. Попрошайки толкали друг друга, норовя первыми ухватить вожделенную подачку. Возникла свалка. Очередная монета зависла в руке дающей. Клопен при помощи зычного голоса и нескольких зуботычин мигом навёл порядок, однако купец уже ушёл, а на паперть величественно выплыл архидьякон. Он, по-прежнему растягивая губы в улыбке, с укоризной погрозил королю Алтынному. — Не совестно ли обижать страждущих, брат мой во Христе? — У тебя что, скулы свело, поп? — вопросом на вопрос ответил Клопен. — Я не могу перестать улыбаться, — объяснил Клод, не меняя выражения лица. А вообще он действительно пребывал в хорошем настроении и собрался прогуляться. Давненько он не дышал свежим воздухом! Клод звал с собою и Квазимодо, тот с радостью последовал было за ним, но бросил взгляд на памятку и сник. — Простите, мэтр, — виновато молвил бедный горбун, — в этом каноне вы мне не мэтр. Я не смею сопровождать вас. По щекам его катились то ли слёзы, то ли капли пота: под рубаху пришлось надеть мохнатый свитер и теперь Квазимодо изнывал от жары. Он то и дело по-змеиному высовывал подрагивающий язык. Клоду пришлось совершать променад в одиночестве. Мимо него прогарцевал конь, везущий Феба и Эсмеральду, разряженную в шелка и бархат. Влюблённые увлечённо ворковали, но это зрелище совершенно не тронуло Клода. Он лишь послал вослед парочке воздушный поцелуй. Зато Флёр-де-Лис и мадам Алоиза, наблюдавшие с балкона дома с крюком и лавром, не остались равнодушны. — Тётушка! Вы только взгляните! Цыганка стащила мой лучший наряд, — вскричала Флёр-де-Лис, устремив на Эсмеральду указующий перст. Мадам Алоиза озабоченно ощупала лоб девушки. — Не перегрелись ли вы на солнце, дочь моя? — Ах, отстаньте, я здорова, — отмахнулась Флёр-де Лис. — Какова деревенщина! Поглядите, тётушка, эннен у неё съехал набекрень. — Я велю позвать врача, — не на шутку встревожилась мадам Алоиза, — Вам до того напекло голову, дитя моё, что вы перестали узнавать родную мать. Флёр-де-Лис раздражённо дёрнула плечиком. — У нас ведь сегодня двадцать третий год. Мой жених без стеснения милуется при мне с другой, что меня нисколько не возмущает. — Вам пока двадцать два, дитя моё, и именины ваши не сегодня, — чуть не плача, всплеснула руками почтенная дама. Она поискала глазами, куда бы упасть в обморок, но балкон для этой цели оказался слишком узок, а застеклённые двери опасны. Флёр-де-Лис, оторвавшись наконец от наблюдения за парочкой, пришла ей на помощь: — А, боже мой! Опять вы всё забываете, матушка. Не именины, а канон. Канон! Мадам Алоиза с облегчением выдохнула. — Ох, долго ли запамятовать, милая племянница, — быстро вошла она в роль. — Другие-то почтительней относятся к нашим родственным связям. А тут что мешало сделать меня, как положено, вашей матерью? Пресвятая дева! Нынче вечером я должна давать бал, но к нему совершенно ничего не готово! Госпожа де Гонделорье устремилась внутрь дома, на ходу скликая слуг. — Как бы бродяги опять не стащили столовое серебро… — звучал, удаляясь, её голос. А Клод брёл без всякой цели, наслаждаясь свободой. На Гревской площади он задержался, чтобы полистать общественный молитвенник. Тут его окликнула Гудула: — Отец Клод, а отец Клод! Подскажите, который нынче канон! — Двадцать третий год, сестра моя, — ответствовал Клод. — Боже мой! — радостно донеслось из Крысиной норы. Гудула быстро закопошилась, извлекла из-под камня свёрток, дрожащими руками стянула через голову вретище. Не пролетело и часа, как Париж наполнился слухом — затворница покинула Роландову башню, затворница облачилась в мирское платье. А принарядившаяся Гудула, волоча длинный подол, расхаживала по улицам, заявляя каждому встречному: — Кто ещё не верил, что я благородная дама? Кто обзывал меня публичной девкой? Накася выкуси! Особо недоверчивым она предъявляла кукиш. Руки её беспрестанно двигались, словно крылья ветряной мельницы. От дуновений ветра вуаль развевалась на эннене, точно плащ феи. Квазимодо, не зная, чем заняться, прыгал по балюстраде, передразнивая прохожих. Кое-кто замечал его, останавливался, показывал на него пальцем, что мотивировало Квазимодо изобретать всё новые ужимки. От сего увлекательного действия его отвлёк немолодой мужчина в шляпе — на вид лет пятидесяти с хвостиком, с крючковатым носом, сухопарый, но, впрочем, довольно бодрый. Если бы Мэри Сью сейчас увидела его, то, возможно, узнала бы того самого таинственного человека из зала суда. Без боязни он хлопнул Квазимодо по спине, и, завладев таким образом его вниманием, приказал, сопровождая речь жестами: — Чего уставился, глухарь? Тащи монашескую сутану, да поживее! Квазимодо рыкнул было на наглеца, но вздрогнул вдруг всем телом, подавив злорадный смех. — С…слушаюсь, мэтр Жеан… Да, трудно было признать в тронутом печатью возраста человеке проказника-школяра! Он и сам себя с трудом узнавал. Жеан не без оснований мнил себя самым несчастным: мало опять воспылать страстью к цыганке, надо ж ещё сделаться опекуном горбуна и старшим братом Клода! Он не заметил, как жизнь с её удовольствиями пролетела мимо. Жеан сейчас ненавидел Квазимодо, понимая, что ненависть взаимна, однако судьба накрепко привязала одного к другому. Квазимодо поплёлся исполнять прихоть нового мэтра, не переставая гримасничать. Ноги несли его сами, хотел он того или нет. Перемены во внешнем мире не достигали Мэри Сью. Она по-прежнему томилась в подземельях Дворца правосудия, преисполненная надежды. От нетерпения она расхаживала из угла в угол, не в силах ни сидеть, ни спать, ни есть. Да и какой там сон, когда с часу на час сбудется заветная мечта? Мэри ловила каждый шорох, но всё-таки скрежет отпираемого засова заставил её вскрикнуть. Мэри села на пол, приняв грациозную позу, пригладила растрепавшиеся волосы. Полоска света пробилась из-за отворяемой двери. Мэри затрепетала. Приближающийся огонёк привлекал её, как мотылька. Огонёк горел в фонаре, а фонарь нёс человек в сутане, низко надвинутый капюшон не позволял разглядеть лицо. — Это ты, мой милый Диди? — позвала Мэри, заслонившись локтем от яркого света. — Это я, твой крошка Жанно, — мрачно отозвалась фигура в сутане. — Как Жеан? — Мэри села бы на подогнувшиеся ноги, если б уже не сидела. — А где же мой Клод? — Прохлаждается, не ведая хлопот, а я возись тут, — сердито буркнул Жеан. — Если не вдаваться в подробности, то я присутствовал на суде, видел, как тебя уводили. По недоразумению ты заняла место цыганки и, хоть мне плевать, повесят тебя или нет, я должен спасти тебя. Так положено. Потому давай руку, я выведу тебя на улицу, а дальше уж пусть братец сам разбирается. — Нет, погоди… Я ничего не понимаю. Я жду Клода, сюда должен прийти Клод, чтобы увезти меня в те края, где небо синее. Не дождаться его? Как же так? Мэри растерялась. К тому ж не по-юношески скрипучий голос Жеана смущал её. — Вот упрямая! Вставай, пошли, полно копаться, — звал он. — Но почему ты одет, как монах? — Соврал страже, что пришёл исповедать узницу. Какая им разница, есть у меня тонзура, или нет? Так идёшь ты? Или предпочтёшь казнь? Поколебавшись, она поднялась, рассудив, что пылких объяснений в любви не дождаться, а пропадать ни за грош удовольствие невелико. В конце концов Жеан тоже Фролло. К несчастью, именно в этот момент спаситель дёрнул головой, отчего капюшон откинулся. Мэри открылось изрезанное морщинами лицо, обрамлённое седыми прядями. — Ага, я раскусила тебя, обманщик! — взвизгнула девушка, поспешно отпрянув в угол. — Какой же из тебя Жеан, ты, старикашка? Жеан белокурый юноша, а ты сморчок. Ты нарочно хотел увести меня, чтобы я разминулась с Клодом! Не на ту напал! Я с тобой не пойду, хоть лопни от злости! Постановив так, она демонстративно сложила руки на груди, готовая обороняться, если он попытается увести её силой. Жеан, вопреки ожиданиям, не предпринимал попыток штурмовать эту крепость. — Как угодно, дурёха, — скривился он, плюнул на пол, растёр плевок подошвой. — Кисни здесь до Второго Пришествия, мне же легче. Он ушёл, унося прочь свет. Мэри зарылась в солому, погрузившись в состояние меж дрёмой и явью. Узницу накрыло ощущение нереальности происходящего. Какие-то люди потревожили её одиночество — она удивилась, что уже наступило утро. Шармолю долго и нудно зачитывал с пергамента — она не вслушивалась в его бормотание. Надзиратель положил перед ней полотняную рубаху — краем сознания она догадалась, что надо переодеться, но не шелохнулась. Всё это её не касалось. Всё в том же цыганском платье и некогда белых кроссовках она покинула узилище. Во внутреннем дворе ожидала повозка, запряжённая смирной лошадкой. Вокруг толпились солдаты, конники, судейские — как полагается при настоящей казни. Со связанными руками Мэри поднялась на скорбное средство передвижения, солдаты выстроились впереди и позади. Шармолю, кряхтя, взгромоздился в седло, расправил складки мантии по лошадиному крупу. Тронулись. Повозку трясло и шатало, зубы пассажирки невольно лязгали. Она стоически терпела неудобства, предвкушая встречу с возлюбленным. Теперь-то Клоду некуда деваться, он должен принимать исповедь, Мэри знала наверняка, так как главы с участием архидьякона выучила чуть ли не наизусть. Уж тут-то она не упустит свой шанс, не в пример глупой цыганке! И точно, конвой остановился на Соборной площади, повозка, шатнувшись в последний раз, замерла. Парижане, собравшиеся поглазеть на колдунью, благоговейно умолкли. Тогда распахнулись двери центрального портала, послышалось приближающееся пение. Мэри больше не могла терпеть. Как была, со спутанными руками, она проворно спрыгнула на землю. Толпа рукоплескала. — Стой, колдунья! Куда? — рявкнул Шармолю. Мэри со всех ног бежала навстречу процессии с хоругвями, чинно шествующей из недр Нотр-Дама. Впереди всех шагал благообразный священник — при виде его девичье сердце учащённо затрепыхалось. — Клод! Возлюбленный мой! — звонко закричала Мэри, опережая события. — Я требую убежища. Дай мне убежище! — Колдунья попросила убежища, — зашелестело над площадью. Улыбка покинула архидьяконские уста. — Девица, молила ли ты Бога… — Клод осёкся, не окончив фразы. — Святые угодники! Снова она! Он затравленно оглянулся — скрыться невозможно, народ перекрыл все пути к отступлению. А нахальная девица, тряхнув рыжей шевелюрой, во всеуслышанье заявляла о праве получить защиту в стенах собора. Клод взопрел. Что самое ужасное, он силился отказать ей, но не повелевал собственным языком. Ведь он был здесь добрым священником, жаждущим спасать всех и вся. — И келью мне отведи поближе к Красным вратам, — настаивала Мэри. Клод напрягся, стиснул зубы, жилы вздулись на его шее. Вот-вот наружу прорвётся роковое: «Церковь предоставляет тебе убежище, дитя моё. Никто не смеет преступить священный закон». Тогда он пропал. Ничто и никто не спасёт его от одержимой девицы. Квазимодо с самого начала следил за церемонией, заняв лучшее зрительское место над аркой портала. Он сразу узнал ту, что преследовала мэтра. Приказ оборонять собор от её посягательств покуда не утратил силы. Но что делает мэтр? Почему не спасается бегством? Вот он простирает руки… Сейчас он скажет… Квазимодо смекнул, в чём дело. Нельзя мешкать ни секунды. Квазимодо принялся спускаться на паперть. Он знал с детства, за что ухватиться, куда поставить ногу, он не раз карабкался тут в детстве, но никогда прежде не спешил так, как сейчас. Едва ступни его коснулись земли, Квазимодо в три гигантских прыжка преодолел расстояние меж собою и Клодом. Губы архидьякона разомкнулись. Слово «Да», как камень со склона, готовилось сорваться с языка. Тут подскочивший Квазимодо, перехватив мэтра поперёк туловища, закинул его на плечо, точно мешок с мукой, и под овации толпы устремился к собору. Подол сутаны задрался, обнажив худые ноги в сандалиях. Возможно, Клод что-то говорил, в общем шуме уже никто ничего не слышал. Мэри остолбенела от неожиданности, красиво очерченный рот открылся буквой О. Секундное промедление дорого ей обошлось. Солдаты схватили осуждённую за локти и поволокли обратно к повозке. Холодный ужас объял сознание Мэри. Она поняла вдруг, что помощи ожидать больше неоткуда, игры кончились, Клод отвернулся от неё. Её действительно повесят, зловещий Монфокон уже раскрыл зловонные объятия. Ей отчаянно захотелось домой, в милую современность. Пропади он пропадом, этот архидьякон и роман вместе с ним! — Спасите! Мамочка! Отпустите меня домой! Я не хочу на виселицу! — брыкалась Мэри, тщетно силясь вырваться. Взор её окутала темнота, потом возникло неприятное ощущение падения. Где-то затрезвонил мобильник. Мэри рывком села на постели, ошарашенно крутя головой. Надрывался будильник в телефоне, заведённый на восемь ноль-ноль, чтоб не проспать утреннюю пробежку. Мэри машинально отключила будильник, спущенные с кровати ноги сразу угодили в мягкие тапочки. Солнце пробивалось сквозь щель меж неплотно задёрнутыми шторами. Вокруг была привычная комната, оклеенная весёлыми обоями в цветочек. — Я вернулась домой. Мне всё только приснилось! — обрадовалась Мэри. Заглянув под подушку, она нашла роман Гюго, сыгравший с нею столь злую шутку и, страшась перелистывать, убрала книгу подальше в шкаф. Затем взгляд девушки упал на стол, обнаружив диски с мюзиклом и мультфильмом Диснея. После секундного колебания диски отправились вслед за книгой. Напоследок Мэри отклеила от стены плакат с Лавуа и с лёгким сердцем отправилась отмокать в ванную.