Путаница

Квазимодо вприпрыжку взобрался по ступеням и скрылся со своею ношей под сенью собора. Здесь архидьякон был в безопасности. — Отпусти же меня теперь, сын мой, — напомнил он. Квазимодо, вопреки чаяниям, не повиновался, поскольку спасаемый впопыхах позабыл одну важную вещь. Глухой не слышал просьбы. Клод висел на его плече, придерживаемый могучей рукой, и беспомощно болтал ногами. Не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться обстоятельствам. Квазимодо галопом пронёс его по галерее королей, не переставая кричать: — Убежище! Убежище! Людское море свистело, гоготало и рукоплескало далеко внизу. Наконец запыхавшийся Квазимодо вошёл в келью для ищущих убежища. Там он опустил мэтра на пол и вопросительно уставился, ожидая дальнейших распоряжений. — Сдаётся мне, ты что-то напутал, сын мой, — с саркастической улыбкой произнёс Клод. — Никак нет, господин, — качнул головой Квазимодо. Он удалился, тяжело ступая. Клод с любопытством стал ждать, что будет. В этой келье по делам канона ему доводилось бывать по большей части ночами, а при дневном свете архидьякон совершил неожиданное открытие. На стенах многочисленные обитательницы оставили свидетельства своего пребывания. «Шатопер козёл», «Клодюсик солнышко», «Мэри была тут», «Я люблю Клода Фролло» — с содроганием прочёл Клод. Пониже последнего признания красовалось похожее на редьку сердце, пронзённое стрелой. Чаще всего встречалась универсальная любовная формула, начертанная углём или каким-нибудь острым предметом: «Мэри плюс Клод равняется любовь». Девичьи имена менялись, мужское оставалось неизменным. — Хорошо, что мы не в фанфике, — поёжился Клод. Вернулся Квазимодо с корзиной со снедью в одной руке и тюфяком в другой. Тяжело отдуваясь, он поставил корзину перед Клодом, разостлал на полу тюфяк. — Не нужно, сын мой, — ласково молвил растроганный архидьякон, — в моей келье превосходный тюфяк, а еду я сам найду в трапезной. Квазимодо поспешно мотнул головой. — Не в том дело, господин! Я хотел показать вам, чем меня кормят и на чём приходится спать. Это что — обед?! Где сдобные булки, мёд и каплуны? А где второй тюфяк, что мне положен? Примите меры! — Дождись фанфика, сын мой. Здесь такую роскошь, как второй тюфяк, даже я не могу себе позволить, — пожал плечами архидьякон. Он хотел выйти вон, чтобы приступить к прямым обязанностям пастыря, но Квазимодо, бешено жестикулируя, преградил ему путь. — Постойте, господин! Днём вам надо оставаться здесь, зато ночью можете гулять по всему храму. Но ни днём, ни ночью не покидайте собора! Иначе поклонницы в порыве страсти разорвут вас на куски, а я этого не переживу. Клод ласково погладил его плечо. — Я ценю твою заботу, сын мой, но мне правда пора на службу. — Ни в коем случае! — не отступал Квазимодо. — Вы же знаете, они любят глазеть на вас в то время, как вы служите мессу. — Сын мой, ты преувеличиваешь. От одержимой девицы мы избавились. Если в голове её есть хоть капля здравого смысла, она уже вернулась домой. — Это всё равно, — покачал головой Квазимодо. — Их ничто не останавливает. Побудьте здесь. Здесь они не догадаются вас искать. — Как знать, как знать… — пробормотал Клод, озирая исписанные стены. Он решил всё же прислушаться к словам воспитанника и от греха подальше пересидеть в убежище до смены канона. Кто их знает, этих поклонниц! На что только они не шли, чтобы попасть в его мир и остаться с ним! Некоторые даже готовы были загубить свою бессмертную душу. А уж с книгой под подушкой, небось, спала каждая вторая. Вздохнув, Клод выглянул в окно. Взору его открылись бесконечные ряды кровель, над которыми торчали печные трубы. Мирное зрелище немного успокоило его. — Почему девушки столь одержимы мной? — задумался архидьякон. — Ведь в их мире я выдумка. Как можно любить то, чего нет? Увы, на этот вопрос ему никто не дал бы ответа. Проворочавшись всю ночь на тюфяке, наутро Клод пробудился совершенно разбитым и не сразу понял, где находится. Квазимодо нигде не было видно. Воспользовавшись отсутствием воспитанника, взявшего на себя роль стража, Клод решил навестить потайную келью. Давненько он не бывал там! Фолианты покрылись слоем пыли, а очаг, помнивший лучшие времена, подёрнулся холодной золой. Клод проворно взобрался по лестнице, с замиранием сердца остановившись перед заветной дверью. Что, если отворить её не получится? — Какой сегодня канон? — мучительно подсчитывал Клод. — Кто я в нём и занимаюсь ли там алхимией? Из-за последних событий календарь совершенно улетучился из его памяти. Трясущимися от волнения руками Клод едва попал ключом в замочную скважину. Сердце замерло. Дверь, призывно скрипнув, отворилась, позволив хозяину с радостным воплем «Я архидьякон!» ворваться внутрь. Тут же Клод споткнулся обо что-то огромное, растянувшееся прямо на полу, замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но всё-таки рухнул плашмя. — Что это значит? — возопил он, потирая ушибленный лоб. Массивная преграда заворочалась и медленно поднялась в полный рост, оказавшись Квазимодо. Горбун осоловело уставился на господина. — М-мэтр? Простите, кажется, я ошибся кельей, — виновато пробасил он. — Помоги мне подняться, — хмуро велел Клод. Квазимодо так рьяно и поспешно исполнил его просьбу, что архидьякон на миг почувствовал себя морковкой, выдернутой из грядки. Ещё пара минут ушла на то, чтобы Клод отряхнул сутану и убедился, что никто не видел его позорного падения. Затем он сообразил. В его келье, куда посторонние допускались лишь по особому приглашению, находился Квазимодо, которому здесь быть вообще-то не полагалось. — Что ты здесь делал? — спросил Клод, скорчив недовольную гримасу. — Спал, — пожал плечами Квазимодо. — Не припоминаю, чтоб я позволял тебе использовать мою лабораторию в качестве опочивальни. Клод приложил к щеке сомкнутые лодочкой ладони, после чего обвёл помещение широким жестом и энергично потряс головой. Данная пантомима имела целью донести до сведения Квазимодо, что предаваться сну здесь действительно запрещается. Однако горбун не отступил. — Но господин! В каноне тысяча девятьсот одиннадцатого года мне позволено входить в вашу келью и спать, пока вы занимаетесь наукой, — возразил Квазимодо. Он запыхался и от непривычно длинной тирады, и от того, что жестикулировал сильнее обычного, и от того, что ему приходилось следить за движениями рук и губ мэтра. — Этот канон давно утерян с концами, как и ещё несколько старых канонов. К нашему счастью. Мне надоело, что всё вокруг чёрно-белое и постоянно звучит какая-то музыка. — Тут такое дело… — пробубнил Квазимодо, переминаясь с ноги на ногу. — Все думали, что он пропал, но оказалось, в архиве сохранилась одна копия. Так что нам пора похищать цыганку. Он довольно потёр руки, однако лицо оставалось хмурым, а единственный зрячий глаз преисполнился печали. С улицы донёсся звон бубна. Клод в волнении замахал руками и кинулся к окну. Широкие рукава сутаны при этом раздувались парусами. Зрители плотно обступили пляшущую цыганку, рискуя нечаянно получить от неё пяткой в нос. Эсмеральда нынче превзошла саму себя. Она отплясывала рьяно и самозабвенно, извиваясь подобно виноградной лозе, узоры на ковре исчезали под мельканием её ножек. Толпа ревела от восторга и швыряла монетки. Никому не было дела до закутанной в чёрный плащ фигуры, которая, заслоняя лицо локтем, подкрадывалась к плясунье слева. Справа, кренясь на бок, заходил Квазимодо. Клод величественно простёр левую руку в направлении ничего не замечавшей Эсмеральды. Глаза его опасно сверкнули. Он уже предвидел, как Квазимодо, растолкав людей, схватит девушку, которая даже вскрикнуть не сможет от испуга, и кинется с ней в переулок. Тогда Клод последует за ними. Он не очень представлял, что делать дальше — в конце концов, похищение удавалось совершить разве что в фанфиках. Главное, чтобы поблизости не оказалось козы. Клод припомнил, что в этом каноне едва разминулся с нею, удирая от стражи. К счастью, Джали смиренно стояла в сторонке, ожидая своей очереди в выступлении. Квазимодо напружинился, готовясь к броску. Пальцы на вытянутой руке архидьякона шевельнулись, чтоб сложиться в роковой знак. — Отец Клод, поглядите-ка! От неожиданности Клод отпрянул, приложив ладони к сердцу. Перед ним стояла разодетая в шелка и бархат Гудула. Дорвавшаяся до свободы затворница блаженно улыбалась, демонстрируя щербатые зубы. Квазимодо, потеряв связь с господином, беспомощно затоптался на одном месте, а цыганка, окончив танец, укутала плечи пёстрой шалью и произнесла: — Теперь твой черёд, Джали. Толпа рукоплескала. Со стороны Папертной улицы приближался отряд стрелков во главе с Фебом. Благоприятный момент был невозвратно упущен. — Поглядите-ка, отец Клод, я благородная дама, — ничуть не смущаясь, продолжала Гудула, — значит, и дочка моя истинная дворянка. Ей под стать выйти за капитана королевских стрелков. Да что ей какой-то потрёпанный капитан! Она достойна принца! Клод потряс в воздухе сжатыми кулаками. Ему хотелось издать яростный вопль: затея срывалась, даже толком не начавшись. — Вы спятили, сестра Гудула, — изрёк он свистящим шёпотом. — Вы дворянка лишь в каноне двадцать три, который давно окончился. А в этом каноне вас и вовсе нет! Возвращайтесь в башню и сидите там тихо, пока стража не схватила вас и не отправила в Шатле. — Батюшки-светы! Да как же так?! Гудула в отчаянии всплеснула руками. Нельзя сказать наверняка, что больше поразило бедняжку: последние события либо гнев отца Клода, с чьих уст в последнее время не сходила добрая улыбка. Однако раздумывать не приходилось. Гудула подобрала подол и поспешно засеменила в направлении моста Богоматери. Эннен сбился с растрепавшихся волос, прикреплённая к нему длинная вуаль понуро волочилась по мостовой. — Вот и окончились счастливые деньки, — бормотала Гудула, шмыгая носом. — Сиди теперь в своей конуре да жди, покуда про тебя вспомнят. Где-то мой замок с прислугой? На Гревской площади ей повстречался Гренгуар. Принц парижских улиц безмятежно глазел на дом с колоннами, сочиняя новое стихотворение. Потуги Гудулы, пытающейся протиснуться в окно Роландовой башни меж прутьями решётки, весьма позабавили его. — Никак вы проморгали смену канона, сестра Гудула? — приветливо окликнул он, наблюдая, как поджарое тело затворницы мало-помалу исчезает внутри башни. — Подсобил бы лучше, зубоскал, — отозвалась Гудула в своей обычной ворчливой манере. — Сам-то какого лешего торчишь здесь? Или не знаешь, какой нынче канон? Она высунулась в оконце, уже в повседневном рубище. Нечёсаные космы обрамляли перекошенное от злости лицо. Богатая одежда, заботливо сложенная, покоилась в тайнике до лучших времён. Гренгуар насмешливо подбоченился. — Мне-то о чём переживать? Я, хвала всем святым, есть в любом каноне, кроме Диснея, мне не надо прятаться и гадать, кто я, поскольку я всегда поэт. — Только не сегодня, — злорадно ухмыльнулась Гудула. Гренгуар не на шутку струхнул и сразу почувствовал недомогание. Плечи его поникли, физиономия приняла растерянное выражение. Он не мог поверить услышанному, слишком уж невероятными казались слова Гудулы. — Что ты мелешь, полоумная? Дисней уже закончился. Неужели… Неужели существует другой канон, где меня нет?! — Угу. Девятьсот одиннадцатый год, холера ему в бок, — кивнула Гудула. Гренгуар был сражён, уничтожен, раздавлен. Жалкий вид его исторгнул бы слезу даже у каменного истукана. Все краски текущего дня разом померкли для него. Он здесь не нужен! О нём забыли! Шаркая подошвами, низко нагнув голову, Гренгуар побрёл во Двор чудес, чтоб укрыться там и излить душу товарищам по несчастью. Тем часом Клод, спровадив сестру Гудулу, оглянулся: нельзя ли опять подобраться к цыганке. Увы! Его опередили. Бравый капитан в блестящих доспехах уводил Эсмеральду. На площади осталась одна коза, но красть животное, пусть и учёное, Клод не имел ни малейшего желания. Велев Квазимодо возвращаться в собор, ретивый архидьякон припустил по следам влюблённых. Феб ощущал за собою слежку. Несколько раз он оглядывался, успевая увидеть, как чёрный силуэт поспешно прислонялся к ближайшей стене, замирая. Очевидно, преследователь полагал, что таким образом становится невидим. Стоило Фебу отвернуться, как человек в чёрном возобновлял погоню. — За нами увязался разбойник, о возлюбленный мой? — встревожилась Эсмеральда. — Позволь, я поговорю с ним. Он, верно, обознался. Капитан свободной рукой подкрутил ус — другой рукой он обнимал плечи Эсмеральды. — Нет, прелесть моя, то наш старый приятель монах никак не уймётся. Архидьякон проследовал за парочкой в Университетский квартал до кабачка «Яблоко Евы», что расположился на пересечении улиц Круглого щита и Жезлоносца. Для неграмотных над входом болталась жестяная вывеска с женщиной, держащей надкусанное яблоко. Один глаз красотки заметно косил, а уши были намалёваны выше, чем им предполагалось природой — хозяин «Яблока Евы» сэкономил на живописце вывесок. Справедливости ради, вывеска означенному заведению не требовалась, завсегдатаи без труда находили его по лозе, обвивавшей вход, по звону посуды и соблазнительным запахам. Несмотря на ранний час, кабачок ломился от посетителей. Девицы с подносами сновали по залу, обнося клиентов едой и напитками, среди которых преобладало вино в оловянных кувшинах. Клод видел, как Феб и Эсмеральда вошли в кабак, как миновали большую залу, где капитан ненадолго задержался, что-то сказав хозяину. Кабатчик кивнул и указал на лестницу, ведущую на второй этаж. Клод заскрежетал зубами и, не помня себя, ринулся к дверям. Он остервенело тянул ручку, наддавал плечом, но дверь не поддавалась. Это походило на колдовство, ибо минутой ранее она никак не воспрепятствовала цыганке и капитану. Более того, мальчишка-оборванец легко проскользнул внутрь мимо Клода, но стоило священнику попытаться проделать то же самое, как дверь опять превратилась в непреодолимую преграду. — Кому вздумалось сыграть столь отвратительную шутку? — загремел архидьякон. Он бурно выражал своё горе прямо посреди улицы, не заботясь, что подумают прохожие. Гнев, обращённый к Фебу, возрос в нём десятикратно. Какая-то женщина указала на него супругу: — Взгляни, милый, как архидьякон Жозасский обличает пьяниц. — Нет, дорогуша, — качнул головой муж, — то просто пропойца, которому хозяин отказал налить в долг. Исчерпав силы, Клод перестал бушевать. Он понял — просто так в кабак не попасть. С тоской он заглянул в запотевшее окно, размышляя, не расколотить ли стёкла. Затем перевёл взор выше, на карниз. Тень воспоминания шевельнулась в его мозгу. — О да, здесь же я взбираюсь в каморку по стене, хотя дверь рядом. Немудрено и запамятовать. Пусть вскочит чирей у того, кто придумал этакое непотребство! Клод ухватился за карниз, благо тот пролегал на уровне его подбородка, рывком подтянул тело вверх, нащупал ногою выемку в стене. Наблюдательный муж, принявший священника за пьяницу, поспешил увести жену. Подъём давался архидьякону нелегко. Сутана путалась в ногах, сковывая движения. Один раз он едва не сорвался. Казалось, миновал час, когда верхолаз наконец уцепился за подоконник и, совершив последнее отчаянное усилие, перевалился через него в комнату. Мигом вскочив на ноги, Клод выхватил кинжал. Парочка, целовавшаяся на кровати, укрытой сомнительной чистоты одеялом, заслышав шум, с криком отпрянула друг от друга. Ошеломлённый Клод выронил кинжал. Перед ним стояли Жеан и Изабо ла Тьери.