Путаница

Луи де Бомон зевнул и отложил в сторону книгу. В общем-то, ничего большего в его положении делать не оставалось — только скучать и читать. Печальна участь героя третьего плана, от силы пару раз упомянутого! А ведь он был не стар и преисполнен сил. — Хоть бы кто-нибудь сочинил новый фанфик, — возмечтал епископ Парижский, — уж там я смогу развернуться! Приход Клода Фролло несколько развлёк его. Архидьякон явился в белом облачении, подпоясанным шнурком, с чётками на поясе. Он заметно помолодел, осунулся, обзавёлся шевелюрой и блаженно улыбался. Очередной канон явно шёл ему на пользу. — Вижу, вас постигла некая радость, — заметил Луи де Бомон, нечасто лицезревший второго викария в приподнятом настроении. — Я избавился от неё, — протянул Клод Фролло, ещё шире растягивая рот в улыбке. — Никто больше не подстерегает меня за углом. Никто не позорит моё имя, выкликая его глумливыми устами. О, наконец я вздохну спокойно! Епископ понял, что речь идёт о настырной девице. И впрямь, плясунья, сколь прелестная, столь и недалёкая, больше не показывалась на площади. — Куда же подевалась ваша преследовательница, отец Клод? — полюбопытствовал он, наблюдая, как Клод, прихрамывая, расхаживает от дверей к окну и обратно. — Она схвачена за покушение на министра Гоше, — ответствовал архидьякон в неизъяснимом восторге, обратив взор к потолку. Его глуповатая улыбка уже начинала раздражать епископа. — Решили воспользоваться проверенным способом? Погодите… Я знаю всех придворных, но среди них нет никакого министра Гоше! Вы что-то путаете, отец Клод! Ах, да… — хлопнул он себя по лбу. — И напридумывают же всякого. Так что он, жив или мёртв, этот ваш Гоше? — Не могу знать, ваше преосвященство. Да и какое это имеет значение для суда? — весело отозвался Клод. Епископ поднёс к лицу руку с перстнем, любуясь, как преломляется свет на гранях алмаза. — Предположим. А почему вы хромаете? — Понимаете ли, ваше преосвященство… — замялся Клод, сделавшись вдруг серьёзным. — Спасаясь от ночного дозора, я по старой памяти выпрыгнул в окно, но канон подвёл меня. Гоше живёт не на мосту Сен-Мишель и под окном не оказалось Сены. Хорошо ещё, кабинет его на первом этаже! И не успел я подняться с земли и отряхнуться, как сверху на меня свалился Квазимодо, решивший избрать для бегства тот же путь, что и я. Ручаюсь, его приземление прошло мягче! Луи де Бомон смеялся так долго, что у него заслезились глаза и разболелся живот. Клод поначалу хмурился — ему не нравилось, когда над ним потешались, но постепенно упоение взяло своё и он присоединил к басовитому хохоту епископа свой хриплый смех. Девица Мэри Сью третий день томилась в подземелье дворца Правосудия. Как мечтали её товарки, да и она сама, оказаться там — не в казематах, конечно, а в кабинете судьи или архидьякона, какая в конце концов разница! Пусть бы его ранили при облаве на шайку разбойников, а Мэри помогла бы наложить повязки на рану, а потом они предались бы тому, о чём пишут в любовных романах. И вот как искажённо иной раз сбываются мечты! Поначалу, когда ворвавшиеся в кабинет солдаты крутили ей руки, она пыталась протестовать. — Да ведь он жив! — вопила она, кивком головы указывая на бесчувственного Гоше. — Посмотрите, олухи, на нём ни капли крови! Его никто пальцем не тронул! Это Клод Фролло грозил ему кинжалом, а не я! Капитан отвесил ей пару тумаков — за олухов и за наговоры на духовное лицо, коего, конечно, в поле зрения не очутилось. Покуда сбежавшиеся слуги, причитая, приводили хозяина в чувство, арестованную вытолкали за двери, прихватив заодно и кинжал в качестве вещественного доказательства. Мэри упиралась, ругалась, но её усилия пропали втуне. Её сдали с рук на руки страже Дворца правосудия, дежуривший в тот час сержант заполнил какие-то бумаги, велев запереть преступницу — и только. Никто не нарушал уединения Мэри за исключением тюремщика, приносившего еду и воду. На второй день такой диеты угощения Эсмеральды показались ей райской трапезой. На третий она начала считать капли, падающие с потолка. Мэри дрожала от холода, зарываясь в солому. Невесёлые мысли посещали её кудрявую голову. Впервые сомнение шевельнулось в объятом страстью мозгу. Клод не пришёл на помощь, бросил на растерзание солдатне, не хочет и выручить теперь. Впервые она задумалась, не слишком ли строго осуждала Эсмеральду. Размышления прервал тюремщик, поставивший на пол перед узницей краюху хлеба, кувшин с водой и деревянную миску, в которой дымилось что-то, по запаху не слишком аппетитное. — Завтра, крошка, тебя потащат на суд, — сообщил он, почёсывая живот. — Счастье твоё, что так быстро, иным приходится месяцами гостить у нас, пока до них не доберётся Шармолю. — Шармолю? Почему Шармолю? — вяло подумала Мэри. Всё же новости и горячая пища ободрили её. Мэри догадалась наконец: ей достался самый длинный путь сближения с Клодом. Конечно, как она забыла! Сначала придётся пострадать в заточении, но вскоре придёт Клод, признается, что столько времени избегал её, тщетно пытаясь одолеть страсть, заведёт речь о любви. Может статься, он сейчас занят тем, что готовит оправдательную речь для суда. Злая, как она смела осуждать его?! Мэри с сомнением посмотрела на соломенное ложе. Вообще-то по причине его прелости сливаться на нём в объятиях не хотелось. Придётся терпеть до собора. Наутро двое стражников забрали её из камеры, долго водили по бесчисленным лестницам, сумрачным коридорам, сворачивая то вправо, то влево — она всерьёз начала задаваться вопросом, не заплутали ли они. Не хотелось бы окончить свои дни, затерявшись в недрах Дворца правосудия. По счастью, опасения оказались напрасны. Мэри ввели в просторный зал со сводчатым потолком и огромным распятием на стене. Она с любопытством огляделась. Прямо перед нею возвышалась кафедра, покрытая голубым полотном с вышитыми золотом королевскими лилиями. За кафедрой в резном кресле восседал пожилой человек в мантии и шапероне. Мэри поняла, что это и есть Шармолю. Перед ним лежала толстая книга, раскрытая на середине. Справа от кафедры за столом пониже, застеленным таким же покрывалом с лилиями, рядком расселись присяжные. Перед каждым стояли свеча и чернильница. За отдельным столиком, держа наготове перо, поместился грефье. Стражники с протазанами кругом опоясали зал, надзирая за порядком. Скамейки, отведённые праздной публике, были полны до отказа. Призывный взор Мэри заскользил по лицам присяжных, отыскивая Клода, но не обнаружил знакомых черт. — Странно, ведь он должен присутствовать на суде, — недоумевала она. Вдруг возле дверей ей почудилось какое-то движение. Мэри хотела выяснить, что привлекло её внимание, но Шармолю уже кашлянул, прочищая горло. — Девчонка, — заявил он сурово, — признаёшь ли ты, что заколола… Шармолю захлопнул рот так резко, словно нечаянно поймал им муху, принялся листать книгу. Видимо, что-то пошло не так. — …министра Гоше, — неуверенно окончил он. По шеренге присяжных пронёсся шёпот, головы склонялись одна к другой. Со стороны казалось, что почтенные мужи играют в глухой телефон. — Гоше? Кто это? — Кто-нибудь знает его? — Чертовщина! — Куда делся Феб де Шатопер? — Ведьма морочит нам головы! — Гоше. У меня так и записано, значит, рассматриваем дело о покушении на министра, — подытожил Шармолю. Хмыкнув, Мэри переступила с ноги на ногу. Всё же обвиняться в нападении на министра — это не отвечать за дырку в спине какого-то капитана. — Во-первых, могли бы предложить даме присесть. Во-вторых, не трогала я вашего Гоше. Он сам упал в обморок. Я только подняла кинжал, — вызывающе заявила она. Грефье торопливо заскрипел пером. — Значит, ты всё отрицаешь, — угрожающе протянул Шармолю. — Может, и кинжал, отнятый у тебя, не твой? Язвительно ухмыляясь, он продемонстрировал собравшимся кинжал Клода Фролло. — Разумеется, не мой, — фыркнула Мэри. — Это кинжал Кло… Она осеклась. Назвать Клода значило привлечь его к процессу, сделать обвиняемым. Можно ли так подводить любимого? — Клопена, — нашлась она. — Гренгуар вылез и как завопит, Клопен как кинется под кровать, Квазимодо в окно, а этот в бессознанке, ну я и схватила кинжал. Зрители захохотали, кто-то свистнул, присяжные, кусая губы, склонились над столом. Плечи их тряслись. Грефье посадил на пергамент жирную кляксу. Стража застучала древками протазанов, успокаивая публику, кого-то особо ретивого выставили из зала. — Мерзкая девка потешается над почтенным судом, — скривился Шармолю. — Чего сразу потешаюсь? Я рассказываю, как было, — надулась Мэри. — Если думаете, что меня можно засудить только потому, что я девушка, то спешу вас разочаровать. Сначала найдите свидетелей, допросите ну хоть слуг, и вообще какое преступление напугать до обморока? Шармолю, недовольный тем, что суд превращается в балаган, перемигнулся с присяжными. — Ты продолжаешь упираться? Тогда ввиду запирательства подсудимой предлагаю применить пытку. Мэтр Тортерю мастерски развязывает даже самые молчаливые языки. — Тортерю?! Мэри обладала достаточной смекалкой, чтобы осознать весь вред от общения с заплечных дел мастером. Нацепят на ногу чёртов сапог, чего доброго кости переломают, при местном уровне медицины есть вероятность остаться и вовсе хромой. А Клод? Как он будет переживать, когда палач уложит её на кожаную постель! Правда, кинжал, коим он резал себе грудь, сейчас лежит на столе у Шармолю, но что стоит архидьякону обзавестись вторым. Соглашаясь на пытку, она подвергает и себя, и его ненужному риску. Лучше промахнуть этот этап. — Зачем сразу Тортерю? — беспечно проворковала Мэри, заложив руки за спину. — Ладно, подтверждаю, я заколола Гоше, поклонялась головам Бофомета или как его там, летала на помеле и всякое такое. Доволен, постная харя? А Гренгуар император тараканов и крыс, — прибавила она неизвестно зачем. Зрители загудели. Присяжные опять зашушукались. Шармолю торжественно схватил увесистую книгу и разразился речью на латыни, столь невнятной, что и сведущий в языках не разобрал бы ни слова. К тому же он излишне жестикулировал, размахивал руками, как ветряная мельница, таращил глаза, а лицо его меняло выражение ежесекундно. Только тут Мэри обратила внимание, что вообще у всех окружающих несколько странные мимика и движения, как у актёров, которые переигрывают. А Шармолю, не выпуская из рук книги, прошёлся вдоль стола присяжных. По мере его продвижения те снимали шапки, обнажая головы. Грефье строчил, не останавливаясь. Наконец последний из голосовавших снял шапочку. В зале повисло зловещее молчание. Шармолю, пожевав губами, ледяным голосом сообщил: — Девчонка! Ты созналась во вменяемых тебе преступлениях. Посему в день, который будет угоден королю, нашему господину, ты с верёвкой на шее, босая, в одной рубахе, принесёшь всенародное покаяние перед собором Парижской Богоматери, оттуда тебя доставят на Гревскую площадь, где и повесят на городской виселице в назидание другим. Да примет Господь твою грешную душу! Увести! Мэри выслушала приговор спокойно. Она знала, что не позднее, чем нынче ночью, покинет Дворец правосудия, оставив судейских с носом. Ведь она не так глупа, чтоб отказаться от предложения Клода последовать за ним и отвергнуть протянутую руку. Пожилой человек в шляпе, сложив на груди руки, следил за тем, как её уводили.