Путаница

Клод, сидя за громадным резным столом, с удивлением рассматривал свои холёные руки. Правый мизинец увенчивал перстень, в который был вправлен бриллиант величиной с голубиное яйцо. — Не хуже, чем у де Бомона. Восемьдесят второй год определённо хорош, — удовлетворённо подумал Клод, потрогав густую шевелюру. Он пошевелил пальцами, оценивая огранку камня. — И конь нормальный, не то что диснеевский монстр, и с собора падать не надо, — продолжал он подсчитывать достоинства канона. Последнее достоинство, впрочем, тут же подверглось сомнению — приятно ли, когда тебя нанизывают на крюк, точно говяжью тушу в лавке мясника? Музыка, донесшаяся с улицы, оборвала нить архидьяконских мыслей. Клод привычно бросился к окну, удачно выходившему на Соборную площадь. То, что он узрел там, заставило его содрогнуться. Цыганка плясала, как обычно, однако вокруг неё подпрыгивали, как громадные лягушки, бубен, скрипка, концертина и кастаньеты. Инструменты кривлялись, отплясывали, не переставая при этом играть. Даже с большого расстояния можно было разглядеть у них настоящие человеческие лица, а на вытянутом носу бубна сидели очки. — Колдовство! — сообразил Клод. Наблюдать за плясуньей ему расхотелось, тем более, что в келье произошло нечто из ряда вон выходящее. В распахнувшуюся дверь плавной походкой прокрался Шармолю с тигелем подмышкой. — Взгляните, мэтр Клод, я выгравировал на своём тигеле ваши инициалы. — М-мэтр Жак, с каких пор вы позволяете себе являться без предупреждения? — побагровел Клод, отмахиваясь от настойчиво предлагаемой его вниманию алхимической принадлежности. Шармолю ничуть не смутился. — Это ли не знак моего глубочайшего почтения к вам? Не откажите же в аудиенции! С этими словами Шармолю с неожиданной для почтенного возраста силой припечатал собеседника спиной к стене. На миг из груди Клода вышибло дыхание. Над его ошеломлённым лицом нависла обрюзгшая прокурорская физиономия. Со стороны казалось, будто Шармолю хочет клюнуть архидьякона своим длинным носом. Его нижняя губа подозрительно тряслась, его горячее дыхание обжигало кожу. Клод попытался вырваться, но Шармолю держал крепко. Тогда Клод, изловчившись, ударил королевского прокурора ногой. Пинок пришёлся прямиком в коленную чашечку. Шармолю отпрянул, заскрипев, как несмазанные дверные петли. Клод брезгливо отряхнул сутану. — Вы надышались ядовитых испарений, мэтр Жак? Убирайтесь сей же час! — Разъясните мне фреску над порталом! — загробным голосом взвыл Шармолю. Клод понял, что дело принимает дурной оборот. Он метнулся к двери, спасаясь от ополоумевшего прокурора, но дверь исчезла, Клод всюду натыкался на сплошной камень. А Шармолю приближался, призывно высунув язык. Зрелище было омерзительное. Внезапно камни раздвинулись, в келью влетел горбатый пёс бело-рыжей масти. Ощетинив шерсть на холке, пёс яростно залаял на Шармолю. Прокурор заухал, завертелся волчком и превратился вдруг в плечистого молодца в красной рубахе. Он выхватил из-за пояса плётку и замахнулся на собаку. — Как ты смеешь, задави тебя гаргулья? Я капитан Жан-Клод, твой брат! Вот я велю высечь тебя! Гакс, пакс, макс! Клод проснулся в холодном поту. За неплотно прикрытыми ставнями брезжил рассвет. На подоконнике о чём-то своём мирно ворковали голуби. Клод потёр пульсирующие виски. Фанфики, каноны — всё смешалось в его голове. — Говорящие гаргульи… Собаки… Живые инструменты… Чей пытливый разум всё это выдумал? — жалобно простонал он. Квазимодо в ту ночь был ненамного счастливее мэтра. Ему снилась Эсмеральда из пятьдесят шестого года. Она кружилась в пляске, изгибая тонкий стан, белоснежная улыбка сияла на смуглом лице. Квазимодо знал, что улыбка предназначена ему. Эсмеральда танцевала для него и не гнушалась его обществом. Пытаясь совладать с волнением, Квазимодо отыскал в кармане сухарик, отправил находку в рот и поспешно задвигал челюстями — вообще в этом каноне он постоянно что-нибудь жевал. Откуда ни возьмись, в звонницу ворвался Клопен с посохом, какой обыкновенно носят паломники. — Клянусь Магометом, ты славный малый, хоть и глухой! — вскричал король Арго. Квазимодо не удивился, что слышит его — ведь чего не случается во сне! Ему ведь иногда снились голоса и звуки, правда, со временем всё реже и реже. — К чёрту растяпу Гренгуара! — продолжал бушевать Клопен. — Сейчас я взмахну волшебным посохом и обвенчаю тебя с моей сестрицей. Эй, Эсмеральда, поди сюда! Квазимодо в ужасе замахал руками, бормоча, дескать, мэтр не потерпит никакого колдовства в соборе, но Клопен, невзирая на протест, рассёк посохом воздух. Раздался треск, колокольню заволокло дымом. Эсмеральда ахнула и как-то вся съёжилась. Через мгновение на её месте стояла коза с изогнутыми рожками и чрезвычайно глумливой мордой. Видимо, заклинание сработало не так, как должно. Клопен в недоумении потряс посох: — Какого дьявола? Ты должен был превратить козу в человека, а не наоборот! Ничего, звонарь, — он лукаво подмигнул обомлевшему Квазимодо, — сейчас я превращу тебя в ангелочка. Чтоб мне лопнуть, в твоём горбу прячутся два славных крылышка! Квазимодо хотел сигануть на балку и тем спастись от превращения, но ноги словно налились свинцом. Коза ехидно осклабилась, показывая совершенно человеческие зубы, голова её, напоминающая формой грушу, затряслась от смеха. — Ты па-апа шуто-ов! — проблеяла она басом. — Добро пожаловать в Динго Пикчерз! Хе-хе-хе-хе-хе! Квазимодо с облегчением вздохнул, очнувшись на родном тюфяке под крышей колокольни. С хрустом потянувшись, насколько позволял горб, он зачерпнул из ведра пригоршню ледяной воды, умылся, пригладил пятернёй жёсткие волосы и, приведя таким образом себя в порядок, выглянул на площадь. От увиденного несчастный звонарь икнул и ущипнул собственную руку. Щипок вышел чувствительным, убедив Квазимодо, что перед ним реальность, а не продолжение сна. Собор уменьшился как минимум втрое и сделался каким-то шатким. Люди, прежде сверху видевшиеся крохотными, теперь ходили совсем близко, при желании до них можно было дотронуться рукой. Дома на другом конце площади казались плоскими, будто некий художник изобразил их на листе фанеры. Да и сама площадь походила на театральные подмостки, кое-где прикрытые пучками соломы. Посередине торчало сооружение, всем бы напоминающее строительные леса, если б не поперечная перекладина с болтающейся на ней петлёй. Озадаченный Квазимодо почесал затылок. На театральных представлениях ему бывать не доводилось, однако смутная догадка подсказывала, что здесь не обошлось без артистов. — Что это за канон? На мюзикл вроде непохоже. Не иначе как Бродвей. Квазимодо приуныл. Лучше уж считаться безродным подкидышем, чем сыном Жеана! Всей радости, что папенька приказал долго жить. Как бы отвечая его мыслям, в звоннице возник мужчина средних лет, темноволосый и коротко стриженый. Только озорной блеск в глазах выдавал в нём прежнего проказника-школяра. — Здравствуйте, отец мой, — угрюмо поприветствовал Квазимодо. — Только негоже вам здесь находиться, когда вы померли от чумы. — Ты ополоумел, Квазимодо? Какой чумы? — Жеан подбоченился. — Я живее всех живых и наконец, да будь благословен этот канон, могу показать себя. Я-то, по счастью, ничей не отец, что, впрочем, не точно, но сегодня могу сделать отцом тебя. Или папой. Да, Квазимодо, быть тебе папой шутов! Идём! Идём! Не прекращая хохотать, приплясывать и гримасничать, он подцепил оторопевшего Квазимодо под локоть и поволок на улицу. Квазимодо, мало что понимавший из его болтовни, всё же не смел противиться брату господина. Тем временем Клод решил проветрить голову, заодно полюбовавшись выступлением Эсмеральды. Накинув на голову капюшон, он затесался в толпу, окружающую плясунью, и приготовился наслаждаться зрелищем. Увы, нынче танцы изысками не отличались. Эсмеральда кружилась, время от времени вяло воздевая над головой бубен — и это всё. Клода накрыло разочарование. — Ведьма, — сердито шикнул он для порядка. Впрочем, немногочисленная публика тоже не выражала восторга, за исключением плечистого и довольно мрачного малого с чёрной бородкой и в чёрных же латах. Он буквально пожирал Эсмеральду жгучим взглядом, не забывая время от времени оглядываться на дом де Гонделорье. — Тристан Отшельник? Откуда он здесь взялся? — недовольно буркнул Клод, исподволь рассматривая соперника. — Помилуйте, мэтр, то ведь всем нам знакомый Феб де Шатопер, — заметил кстати подвернувшийся Гренгуар. — Право, по нём не скажешь, что его имя означает «солнце»! Скорей он смахивает на грозовую тучу, на лесного филина, на… — Я вас понял, мэтр Гренгуар. Эсмеральда, окончив танец, приблизилась к священнику и протянула бубен, как тарелку для пожертвований. — Давай деньги, поп, — велела она, капризно выпятив нижнюю губу. Клод, не ожидавший подобной выходки, покорно схватился за пояс, ища кошель. Искомого на месте не оказалось. Эсмеральда ждала, нетерпеливо притопывая ножкой. Клода кинуло в холодный пот. В растерянности он сунул руку в карман, но и там пальцы нащупали одну пустоту, словом — ничто. Эсмеральда нахмурилась, губы сложились не в привычную гримаску, а в оскал разозлённого зверька. — Что ты копаешься, поп? — взвизгнула маленькая фурия. — Неужели у тебя нет денег?! Как ты смеешь глазеть на меня, преследовать меня, оскорблять меня, не имея, чем заплатить?! — Так его, малютка Смеральда! Ату его, ату! — подбадривал Феб. Клод хотел призвать капитана к порядку, но вовремя вспомнил, что здесь королевские лучники ему не подчиняются. Всё же он схватился за рукоять кинжала. Неизвестно, чем бы окончилась стычка, если бы всеобщее внимание не привлекла шумная процессия из бродяг, цыган и увязавшихся за ними горожан. Возглавлял всех Жеан. За ним четверо бродяг тащили на плечах носилки. На этом импровизированном паланкине восседал Квазимодо в одеянии сшитом из двух половинок — красной и лиловой, голову его венчал высокий бумажный конус. Всё это, кроме Квазимодо, пело шумело и горланило, кто во что горазд. Клод, сжав кулаки, решительно преградил путь шествию. Все, как по команде, умолкли, носильщики опустили Квазимодо на землю. Горбун виновато стянул с головы колпак. Клод хотел загреметь, обрушиться на провинившегося воспитанника, призывая на него все карты небесные, но вместо этого почему-то обратился к нему ласково: — Чем ты занят, Квазимодо? Разве ты не понимаешь, насколько кощунственна твоя роль в увеселениях этих бездельников? — Я… Я не хотел… Жеан заставил меня… — пролепетал несчастный горбун, сам удивлённый снисходительностью мэтра. — Вы все свиньи! Как вы смеете смеяться над убогим! — неожиданно для себя рявкнул Клод. Он был рад промолчать, но слова против воли рвались с языка. — А ты! — обернулся он к Жеану. — Не мог дождаться января? Вечно ты в этом каноне норовишь всюду сунуть свой нос. Жеан обиженно фыркнул. — Вот так спасибо, братец! В кои-то веки меня не забыли, не превратили ни в судью, ни в старика, позволили вдоволь выступить. И на тебе! Являешься ты, чтоб испортить всё веселье. Бери лучше пример с кардинала Бурбонского, не стесняющегося сговариваться с девицами прямо во Дворце правосудия. Сам понимаешь, он уединяется с ними не для исповеди. Окружающие загоготали. Квазимодо неуверенно приблизился к мэтру, заглянул ему в лицо. — Он сказал, что сегодня мой день и что я стану папой шутов. Улыбнувшись, Клод похлопал воспитанника по плечу. Как же ему хотелось закатить Квазимодо хорошую оплеуху! Рука, однако ж, действовала против воли хозяина. — Он превратил тебя в скомороха, Квазимодо. Ладно, ступай в звонницу. Квазимодо, не веря, что гроза миновала, побрёл к собору. Его красно-лиловая спина ещё долго мелькала в толпе. Что до Клода, то он возвращаться не собирался. Мерзкий капитан посмеялся над ним, гордость архидьякона требовала немедленного отмщения. Пониже надвинув капюшон, Клод направил стопы к мосту Сен-Мишель.