Пионовые грëзы

♪ Adam Levine — Lost Stars

      Дни после разговора с Тэхёном Чонгук провёл в болезненном чувстве вины, раздирающем сердце колючими лапами. Он не мог стереть тот вечер, когда чуть не воспользовался другим человеком в угоду собственной маниакальной идеей мести, а очень хотел бы. Кем Чонгук стал? Играющим на чувствах других людей безрассудным подростком, который потерял голову из-за напоминания о собственной боли или же просто идиотом, который вознамерился вершить никому не нужное правосудие? Теперь он ясно видел, что Тэхён просто по-человечески привязался к нему, а не имел намерения затащить в постель и позже отбросить за ненадобностью.       Было стыдно, а ещё очень горько, потому что судьба Тэхёна оказалась так похожа на его, что слёзы обжигали глаза от воспоминаний об их ночном разговоре. Тэхён потратил часы, рассказывая Чонгуку историю своей больной и трагичной любви, а он слушал и слушал, мечтая раствориться на месте, лишь бы больше не портить своим серым существованием мир Тэхёна, в котором и так было слишком мало красок.       Квон Сону не был ублюдком, но так умело растрепал чужое сердце, как мог только взрослый мужчина с багажом в виде сломленной души. И таким стал Тэхён, который сознался в том, что не просто заводил короткие интрижки, а притворялся влюблённым. Так же искусно, как писал свои картины. Хотел вытащить наружу те чувства, которые всегда лучше других ложились с палитры на холст, оставляя за собой разбитые сердца и больную любовь, играющую на белой канве особенными красками. Тэхён стал как Квон Сону, и в этом не было его вины. Попал в порочный круг, начатый не им, и превратился в тень самого себя, распространяя темноту везде, куда бы ни пошёл.       Но теперь темнота настигла и самого Тэхёна, заставляя жалеть о былых ошибках. А Чонгука жалеть Тэхёна, в свою очередь согревая в объятиях на крыше таунхауса под холодным ночным ветром.       — Прости, — извинился в тот вечер Чонгук, аккуратно расчёсывая пятернёй чужие длинные волосы. — Я чуть не натворил глупостей.       — Ничего, — глухо ответил Тэхён, крепче сжимая талию Чонгука в руках. — Твоя реакция была логичной.       — Почему?       — Потому что ты слишком чистый для такого, как я, — пояснил Тэхён, отстраняясь.       — Не говори ерунды, — скривился Чонгук, качнув головой. — Ты и сам прекрасно знаешь, насколько я грязный.       — Неправда.       — Правда.       — Тогда расскажи мне, — просяще вскинулся Тэхён, отбросив в сторону препирания.       Чонгук хотел бы, но не мог. Слишком свежей была рана от расставания с Джебомом, поэтому заново переживать эту боль уже во второй раз после разговора с Намджуном не было сил. Он лишь пространно ответил, заслужив этими словами печальный взгляд:       — Мне изменяли, а потом я узнал, что у меня ВИЧ. Вот и вся история.       — Злючка… — вздохнув, начал Тэхён, но тут же осёкся, увидев, как нахмурился Чонгук. — А знаешь, тебе больше не идёт это прозвище.       — Тогда какое мне подошло бы лучше? — обрадовался смене темы, даря взволнованному мужчине маленькую улыбку.       Чонгук уже смирился с тем, что Тэхён постоянно забывал о том, как его звали, переходя на странные клички.       — Звёздочка, — прошептал Тэхён, мягко улыбаясь в ответ.       — Мне нравится, — важно кивнул Чонгук, давя смешок. — А почему так?       — Потому что ты плачешь звёздами, — пояснил Тэхён как само собой разумеющееся.       — Что-то на художественном, — хихикнул он и отвлёкся, собирая чужие волосы в хвост. — У тебя так сильно отросли волосы с нашего знакомства. Красишься?       Тэхён рассмеялся, качая головой, и отстранился окончательно, схватившись за длинную русую прядь у лица и начав её рассматривать.       — Чонгук, я же кореец. Конечно, я крашусь, — пояснил, закатив глаза на Чонгука. — У меня, кстати, опять начали отрастать корни…       — Мне не понять, — пожал плечами он. — Мои волосы девственно чисты.       — Тебе идёт, — заметил Тэхён, одарив его странным взглядом. — Очень красиво.       Чонгук смутился, опустив глаза на свои колени. Если комплименты от Минги он сносил с гордостью, то от Тэхёна те воспринимались слишком непривычно, невольно напоминая ему то, как Джебом задаривал его ласковыми словами в угоду манипуляциям. Но были при этом другими. Тёплыми.       — Правда? — Чонгук тоже схватился за чёлку у лица, чувствуя липкость из-за лака для волос. — Наверное, стоит подстричься.       — Нет, давай лучше обрастать вместе, — предложил Тэхён, забавно хмурясь следом: — Хотя, стой, я так стану как хиппи какой-то.       — Ты и так как хиппи, — хитро отметил Чонгук.       — Туше…       В ту длинную ночь Чонгук много плакал и смеялся, Тэхён много говорил, а вместе они долго сидели под открытым небом, деля на двоих одну общую боль. Чонгук тогда подумал: вдруг настало время её в конечном итоге отпустить?       Однако, как и старые сожаления, Чонгук не смог пока отпустить и вину, которая гложила его на протяжении всего времени, которое прошло после рокового похода в клуб. Не думая о последствиях, он успел ранить человека, который доверился кому-то впервые за долгое время. У Тэхёна, конечно же, были друзья: Минги и таинственный Юнги, упоминания о котором Чонгук уже не раз замечал из уст болтающего о своём творчестве Тэхёна. Но тот не заводил близких знакомств уже давно, а Чонгук, судя по всему, стал одним из немногих, кто получил доступ к истинным чувствам Тэхёна.       С одной стороны, это ему льстило, а с другой — пугало. Они были знакомы от силы пару месяцев, проведя действительно рядом ещё меньше времени, а Тэхён уже раскрыл перед ним душу. Поведал о трудностях в творчестве, своих травмах и признался, что так и не смирился с диагнозом, который им обоим испортил жизнь. Оттого и было страшно, ведь не было ясно, к чему бы привёл такой близкий душевный контакт двух разбитых людей с такими разными, но похожими судьбами.       Либо к аварийному столкновению, либо к долгой и крепкой дружбе, созданной на пепле прошлого.       Во вторник Чонгук в очередной раз застыл в размышлениях о Тэхёне во время разбора коробок с раменом, чем заработал тычок в бок от Хосока, который вертелся рядом, помогая ему с работой.       — Чонгук, не зевай, — пожурил тот, звеня своими браслетами над очередной коробкой.       Хосок порхал как пчела по всему магазину, заставляя заторможенного из-за побочных эффектов от лекарств Чонгука ловить его взглядом по всему помещению, в попытке успеть мозгом за чужой скоростью. Несомненно, после корректировки курса лечения ему стало легче, однако общее смутное состояние сохранялось, добавляя в жизнь Чонгука больше проблем, но уже не таких весомых, как на другом препарате.       — Извини, Хоби, — пробормотал Чонгук, растирая отёкшие после долгой смены глаза.       На часах, которые неизменно висели над входной дверью магазина, было почти час ночи. Время, когда сюда могли заявиться за быстрым перекусом в виде горячего рамена только пьяные компании молодых людей. Однако по вторникам, привычно, даже таких не наблюдалось — всё же этот день не был так популярен у тусовщиков, как конец недели. Чонгук часто благодарил себя и своё расписание в университете за то, что его смены преимущественно выпадали на первую половину семидневки. А вот Хосоку повезло меньше: он делил с Чонгуком только вторник и среду, а выходные проводил в магазине с напарником по имени Гвансон, который по чужим жалобам постоянно сморкался в старый замызганный платочек и громко жаловался на аллергию.       Хосок бросил университет, чтобы заниматься собственной карьерой, но с ней совсем не клеилось, поэтому тот вертелся в магазине большую часть времени, зарабатывая себе на жизнь. Парень просто мастерски читал рэп, но пока ни одна компания не брала того под своё крыло, заставляя Хосока обивать один порог за другим в бесконечных попытках получить признание. Чонгук же искренне верил, что тот смог бы добиться невероятных высот благодаря своему таланту. Тем более, Хосока поддерживала на музыкальном поприще как семья, так и любимая девушка.       Чонгук Хосоку завидовал, потому что вся поддержка от родных, которая была, канула в небытие, оставив только горькое послевкусие разочарования.       — Чёрт, опять болит нога, — пожаловался Хосок, вырывая его из размышлений.       — Сходи, обработай мазью, — обеспокоенно свёл брови Чонгук, разглядывая, как Хосок начал массировать травмированную накануне щиколотку.       Учился кататься на скейте и въехал в дерево. Хоби был в своём хаотичном репертуаре, бросаясь с одного мелкого увлечения на другое: в прошлом месяце тот учился вязать шарф, и было плевать, что на дворе жарило лето.       — Да, надо бы. Эх… — ноя, ответил Хосок и поковылял в сторону подсобки.       Чонгук вернулся к делу, наклонившись к очередной коробке с лапшой, но его остановил звук дверного колокольчика.       — Добрый вечер, — дежурно поздоровался, оборачиваясь, и замер, во все глаза разглядывая посетителя.       Им оказался чёртов Им Джебом.       — Привет, я… — начал тот, нервно озираясь по сторонам.       — Как ты узнал, где я работаю? — вскинулся Чонгук, игнорируя приветствие — Джебом его не заслуживал.       — Случайно услышал название района в вашем с Намджуном разговоре вчера, — пояснил Джебом, делая ещё один шаг в сторону Чонгука. — Я искал…       — Мне плевать, — ответил Чонгук, не веря собственным глазам и ушам.       — Я… Прости меня.       — Даже не смей, — выдохнул Чонгук, отворачиваясь.       Сердце зашлось бешеным ритмом, а дыхание моментально сбилось.       — Я понял, понимаешь? Что люблю тебя, — внезапно, без всякого предупреждения выпалил Джебом, заставляя Чонгука невольно рухнуть на табуретку, на которой минутами ранее сидел Хосок.       Он свистяще выдохнул, начиная нервно смеяться. Не смог удержать истерической реакции — та слишком усердно рвалась наружу. Захотелось разбиться с разбегу о стеклянную витрину магазина, потому что Чонгука одолела такая буря противоречивых эмоций, от которой хотелось выть. Ещё рвать на себе волосы или рвать их на Джебоме. Толкнуть того к стене и закричать в лицо. А в этот момент сердце, несмотря ни на что, заныло тоской по тому, что было между ним и Джебомом, пусть и чертовски ранящему и ненормальному. Но теперь Чонгук всё же понимал, что больше не хотел иметь с подобным человеком ничего общего. Даже если тот пришёл с раскаянием. Фальшивым или нет — он не хотел даже знать.       — Нет, скорее понял, что никому ты с таким багажом теперь не сдался, да? — собравшись с силами, спросил Чонгук.       — С каких пор ты стал таким, Гук-и? — с усталым вздохом произнёс Джебом и приблизился, кладя руку на его плечо. — Я хочу поговорить, пожалуйста.       Как бы Чонгуку ни было невыносимо знать, что он был расходным материалом в этих отношениях, он месяцами ранее продолжал преследовать грустную мечту, в которой Джебом любил его в ответ. Часто замечал проблески взаимных чувств в чужих глазах, но никогда их реальное воплощение. Лишь намёки. Касания. Тихие вздохи и маленькие ласковые улыбки. Мимолётные комплименты срывающимся шёпотом на ухо. Словно Джебом держал себя на коротком поводке и на такой же посадил своего «Гук-и». И теперь, когда им наконец овладела разумность в противовес дурману слепой любви, Чонгук не собирался давать Джебому даже шанса звать его по-старому ласково. Теперь это сочетание звуков лишь заставляло злиться.       — Не называй меня так! — сухо кинул он, сбрасывая чужую ладонь, и добавил, чувствуя нарастающую злость: — Убери руки.       Джебом всегда боялся. Рвал и метал, когда их отношения были раскрыты командой. Переживал за каждое их взаимодействие, думая, что бы о них подумали люди. Всегда прятался с Чонгуком то в кладовке, то в пустой душевой, не давая никому увидеть, с какой отдачей и похотью целовал другого мужчину. Вынужденный каминг-аут дался Джебому тяжело, и от этого страдал в первую очередь Чонгук. Он не был игрушкой для битья, но был тем человеком, которому не прекращая постоянно выедали мозг словно маленькой ложечкой. Джебом вынуждал его вариться в собственных сомнениях и комплексах и взращивать на ходу всё новые и новые. Случайно или нет — ясно не было, потому что чужая душа для Чонгука всё же была потёмками.       Он верил, что Джебом не был полностью виноват в том, что с тем происходило. Чонгук прекрасно знал о понятии внутренней гомофобии у представителей его ориентации. И, несмотря на все недостатки, продолжал дарить Джебому себя, потому что смотрел на образ первой любви через розовые очки. Те по итогу разбились стёклами внутрь, заставляя его выдавливать из себя мелкие осколки ещё месяцами.       — Уходи, — твёрдо заявил Чонгук, поднимая взгляд на Джебома. — Уйди и больше ко мне не подходи, ясно?       — Прости, — сдавленно выдохнул Джебом. — Я не собирался до такого доводить. Не хотел заражать тебя.       — Тебе же на меня всегда было плевать, что теперь? Любовь? — истерично усмехнулся Чонгук и поднялся с места, с трудом находя силы стоять на ногах. — Глупости.       — Не было плевать, — возразил Джебом, опуская лицо в ладони, и продолжил невнятно: — Я не хотел, чтобы так вышло с Соджуном. Я полный идиот.       — Согласен, — произнёс Чонгук, подрагивающей рукой указывая на дверь. — Вали отсюда на хрен. Мне твои извинения не нужны.       Чонгук сам не ожидал от себя такой резкости, но только один вид Джебома заставил накопившуюся ко всей трагичной ситуации злость забурлить кипятком внутри него. Глубоко в душе он понимал, что ждал этих извинений. Хотел, чтобы Джебом осознал свои чувства и перестал смешивать любовь Чонгука с грязью. Стоило ли ему теперь радоваться тому, чего он так жаждал в прошлом? Абсолютно не стоило, и Чонгук чётко это осознал, видя, как слёзы начали чертить дорожки по острым скулам человека, которого когда-то он любил.       Пусть бы плакал, лишь бы больше Чонгука никогда не коснулся. Пусть бы выплакал все слёзы мира — он бы к Джебому не вернулся никогда. Эта черта давно за спиной, и впереди его ждал новый рубеж. Чонгук пока не знал, какой именно. Не было понимания, какое будущее ждало его, но Чонгук ясно видел в этот самый момент, что в этом будущем не было места для Джебома.       — Я уйду, — хрипло ответил тот. — Надеюсь, ты услышал меня.       — Надейся, — пробормотал Чонгук под гулкие звуки чужих удаляющихся шагов, вдруг словно заново замечая трещину на дверце холодильника с газировкой, что стоял аккурат напротив него.       Та иронично пересекала его лицо в отражении ровно по центру. Показывала, что осталось от Чонгука после этих отношений. Разбитое стекло.       — Чонгук? — послышалось сзади.       Хосок. Он забыл про Хосока.       — Сука, — тихо выругался Чонгук, пряча лицо в ладонях.       — Ты же понимаешь, что я всё слышал? — непривычно серьёзно произнёс Хосок, становясь рядом с Чонгуком. — Это твой бывший?       — Да, Хоби. Бывший, — глухо ответил Чонгук, не поднимая взгляда.       Было безумно стыдно перед Хосоком за разыгравшуюся сцену, а ещё за то, что тот застал его в таком плачевном состоянии. Чонгук никогда не горел желанием делиться с другими людьми подробностями своей жизни, а тем более — личной. Щёки неимоверно запекло. Чонгук как можно незаметнее постарался утереть слёзы, но не преуспел, судя по шумному вздоху сверху в ответ на его действия.       — Ты не натурал, да? И все рассказы про твою первую девушку были враньём? — продолжил спрашивать Хосок, каждым вопросом забивая гвоздь в гроб поникшего Чонгука.       На пару минут повисла тишина, которую Чонгук всем существом пытался не нарушить, сдерживая рыдания.       — Да, я гей, Хоби, — надреснуто выдал Чонгук, собравшись с силами. — Прости, что врал.       Хосок же вдруг тихо рассмеялся, что удивило Чонгука и заставило поднять взгляд. Это было неожиданно, но ещё внезапнее оказались следующие слова коллеги:       — А чего молчал-то? Подумаешь! Мой двоюродный брат тоже гей, и вообще, мой лучший бро на века, — воскликнул Хосок, как ни в чём не бывало пожимая плечами.       — Ты святой, что ли? — ошарашенно буркнул Чонгук и вызвал у того ещё одну волну смеха. — Это ведь не всё.       — Ты гей-трансгендер? — почесал голову Хосок со смущённой улыбкой. — Прости, я плохо шарю во всём этом.       — Я болен, Хоби, — слова сорвались легко, но тяжёлой пылью осели на потревоженной страхом душе. — У меня ВИЧ. И причина этому только что покинула магазин.       Хосок сразу опустил уголки губ и свёл брови. Чужое лицо резко изменилось, не оставив и намёка на улыбку, и это заставило Чонгука снова отвернуться. Было слишком боязно считывать реакцию Хосока — хорошая она была или плохая, он узнавать не хотел. Было страшно. Хосок молчал около минуты, а Чонгук с бешено бьющимся сердцем считал каждую секунду, пытаясь успокоиться.       — Чонгук-а, — позвал Хосок, вернув руку на его плечо и начав мягко то массировать. — Посмотри на меня.       Он зажмурился и покачал головой — не такой уж он и смелый оказался, этот новый Чон Чонгук, которым он заклинал себя быть днями ранее. Захотелось плакать в голос, но он старался сдержаться, раз за разом сглатывая ком в горле и шумно дыша через нос.       — Ну же, дружище.       Старое прозвище, которым Хосок часто награждал его во время долгих совместных смен, вдруг придало надежды. А что, если… Чонгук открыл глаза и посмотрел на Хосока, что снова улыбался, только в этот раз горько. Глаза напротив блестели влагой, а ещё сияли таким сочувствием, что от этой яркости стало физически больно.       — Мне всё равно, чем ты болеешь.       И, словно добивая, Хосок продолжил:       — Ты для меня Чон Чонгук, ворчливый, но всё равно лучший на свете коллега. И мне с высокой колокольни насрать, что другие люди могли бы подумать о тебе. Не куксись, я вижу, что ты решил, что я такой же, как они. Я другой, — произнёс и наклонился ближе. — А твой бывший — конченый мудила. Чтоб у него член, блядь, отвалился.       — Спасибо, — издавая нервный смешок, негромко ответил Чонгук и всё же шмыгнул носом, не удержавшись. — Ты просто не представляешь…       — Представляю, — хохотнув, выпалил Хосок. — Представляю, как много завтра придёт коробок с молоком, а ты в этот раз не на смене будешь, чтобы помочь мне это дерьмо разгрузить.       Чонгук засмеялся, чувствуя, как тяжесть, давящая на плечи, ослабилась, уступив место облегчению. Хосок не отвернулся от него, став тайным свидетелем мерзкой сцены разборок и узнав его постыдную тайну. Он был как никогда благодарен своему сумбурному коллеге, который под маской весельчака, как оказалось, на самом деле скрывал большое доброе сердце.       Несмотря на внезапный и болезненный визит Джебома, вечер обещал закончиться на хорошей ноте.       Чонгук выдохнул ещё раз, даря Хосоку благодарную улыбку:       — Спасибо, Хоби.

***

♪ Billie Eilish — Ocean Eyes

      Вся боль прошлого и сомнения настоящего, о которых поведал Чонгуку Тэхён, словно каскадом оглушающего ливня прошлись по нему, оставляя после себя свежесть петрикора и по-странному приятных ощущений, которые предвещали нечто новое и неизведанное на его пути. Казалось, что шокирующий душ из собственных горьких воспоминаний смыл львиную долю его страхов, заставляя невольно начинать верить в хороший исход. В выход из той грязной клоаки, которая поглотила его сущность, не давая выйти наружу ни порывам творчества, ни просто счастью, которое всё чаще рвалось из груди. Рядом с черноволосой бестией, что захватила весь его разум, всё же сделав одержимым, по-другому быть и не могло.       Тэхён начал пропадать в затейливом калейдоскопе чужих мягких улыбок, блестящих чернотой глаз и уже таких привычных колючих шипов, оставлявших маленькие ранки, которые он совсем не ощущал. И Тэхёну казалось, что он вот-вот и затерялся бы в вихре собственных эмоций, которых уже так давно не испытывал. То, что с ним происходило, и ни на долю не было похоже на серость призраков преследовавшего его прошлого. Пока Чонгук, ни о чём не подозревая, жил свою жизнь, сменяя университет работой, а работу встречами на группе поддержки — Тэхён спиралями, витиеватыми и играющими шутки с его сознанием, проваливался всё глубже в человека, которого ранее хотел только лишь гордо называть своим другом.       Чонгук пока не успел стать чем-то большим, но судя по приятным мурашкам от чужого лучистого взгляда, имел невероятный потенциал засесть в сердце Тэхёна надолго. Несомненно, Тэхён вспоминал Квона, вспоминал ту тикающую бомбу, которая грелась внутри почти год, и привела к фигуральному разрыву внутренних органов на жалкие ошмётки, а буквально — к деформации восприятия Тэхёном понятия «любовь». С Чогуком всё было по-другому. Он не любил его, но всё же понимал, что те чувства, которые он испытывал рядом с Чонгуком, можно было назвать не просто приятельским участием, а теперь уже полноценной симпатией.       Осознание этого — принятие изменений в собственной душе — напугало Тэхёна до тахикардии и сбитого дыхания в момент, когда он обнаружил себя перед холстом, весь замаранный маслом.       Белила цвели в его волосах грязными пятнами, пурпурный намертво въелся в кончики пальцев, а яркий, насыщенно-цветочный розовый стоял в глазах главным страхом, отражая изображение на холсте. Чонгук, сам того не зная, не хотел отпускать его, держа на коротком поводке из редких искренних улыбок и ласковых жестов, каждый из которых Тэхён считал и записывал на подкорке сознания, спрашивая себя: «А вдруг он тоже?..», но знал, что ответ был бы «нет». В какой-то момент понимание невзаимности ударило его по голове, вернуло в реальность, в которой он вляпался в Чонгука ещё при первой встрече, как муха в венерину мухоловку, обманывая себя в собственных чувствах. Теперь же оказался в разрушающей нервы ловушке, симпатизируя человеку, которому был не нужен в том же смысле, как тот нужен был ему самому.       Потому что спустя три недели после похода в клуб Тэхён выяснил, что его опасения были на самом деле правдой, к которой он не был готов. Травмированный первыми отношениями в своей жизни, но не сломленный обществом и его стереотипами художник, постоянно борющийся за место под солнцем в мире искусства, оказался сброшен с небес только возродившихся мечтаний на землю лишь одним:       — Я действительно рад, что могу называть тебя другом, Тэхён.       — И я, — натянуто улыбнулся он тогда, протягивая руку, чтобы утереть раздражающее пятно от горчичного соуса на щеке Чонгука, жующего хот-дог.       Это было поводом прикоснуться к призывной мягкости кожи Чонгука снова, не вызвав при этом подозрений. Слишком рано было говорить о признаниях, ведь раны Чонгука всё ещё беспокоили чужое трепетное сердце. Тэхён не хотел давать ему повода вновь вернуться к прежним сомнениям и сохранял дистанцию. Урывал касания тут и там, а потом лелеял их в своей студии, нанося каждое маленькими штрихами на белую канву самым нежным цветом, который только у него был.       Тэхён, что считал чувства чем-то чужеродным и по-глупому ненужным, расцвёл рядом со случайным знакомым, общение с которым привело к новому рассвету как на душе, так и в творчестве. Он боялся загадывать наперёд и старался не думать о том, что порыв мог быстро исчезнуть, снова ввергнув его в темноту. Сейчас в его жизни появился свет, который рассеивала повсюду маленькая звезда, заставляя сердце Тэхёна стучать быстрее, а ладони предательски потеть. Как у подростка. И он жил этим моментом, не думая о грядущем.       Тэхён, впрочем, не был подростком, а взрослым мужчиной, и свою неожиданную ипостась человека с вновь ожившим сердцем воспринял спокойно. Ведь за годы уже успел истратить юношеский максимализм, пусть и сломавшись в процессе. Но нужен ли был он, искалеченный душой, такому парню, как Чонгук? Тот ведь сам был сломлен, израненный теми же мечами судьбы, но совсем другим кровавым орнаментом — более свежим, который так и не успел зажить к моменту их очередной дружеской встречи.       Чонгук заставил тело Тэхёна реагировать на него своей той единственной выходкой в их особый, для Тэхёна уже знаменательный, вечер после клуба. А разум научил распускаться галактиками эмоций, привязав сердцем к своей одновременно хрупкой, и такой на самом деле сильной душе. Чонгук весь был как сплошная эмоция, в противовес холодности Квона, об которую Тэхён резался не раз. Чонгук научил его снова жить, как сказал Юнги. Да, это звучало помпезно, но в жизни Тэхёна до появления в ней Чонгука всё было таким. По-богемному тягучим и линейкой по холсту выверенным критиками из самой притязательной тусовки. И тот факт, что ему снова захотелось дышать, — просто творить и существовать в моменте, — говорил о том, что замкнутый круг из впустую вымаранных картин и попыток вылечить собственное одиночество разбитыми сердцами других людей, наконец, прервался.       — Ты сегодня на работу? — спросил Тэхён, выбрасывая упаковку от своего хот-дога в ближайшую урну.       — Да, меня попросили поменяться сменами, — спрыгивая с парапета набережной, ответил Чонгук, а Тэхён подал ему руку, переворачивая себе внутренности от единственного прикосновения.       Даже несмотря на работу Чонгук уделил ему своё личное время после встречи группы поддержки. В которых, на самом деле, они больше не нуждались — так Тэхён считал, положа руку на сердце. Они стали психотерапией друг для друга, и он лично в этом убедился, когда тяжесть прошлых ошибок вдруг отпустила его лишь с одним горячим объятием на крыше его дома.       Работа чаще приносила удовольствие, нежели негатив, под кистью снова начали появляться живые — больше не мёртвые — цветы, а ещё порой хотелось выйти на улицу и громко закричать от избытка переполняющих его голову мыслей о том, кто покорил его с первого взгляда. И от того, что Тэхён пока не смог покорить Чонгука в ответ. Вынужденный быть близко к чужой душе, но при этом на расстоянии, достаточном, чтобы его не заподозрили ни в чём, что могло спровоцировать старые раны.       — Напиши, как закончишь. Сегодня допоздна, так что держи в курсе, — напоминая себе собственную мать, дал наказ Тэхён, прощаясь у метро.       — Тэхён! — закатил глаза Чонгук, покачав головой.       — Не бузи, звёздочка.       Тэхёну было достаточно и того, что он имел, ведь это двигало его заржавевшие механизмы души вперёд, заставляя хотеть большего от жизни, и мотивировало, как ничто другое.       Всё и так было хорошо, правда ведь?

***

      — …И вот я ему и говорю, что критика космизма должна быть обоснована нормально…       Бок о бок с Намджуном, Чонгук шёл по территории кампуса, тихо улыбаясь чужим философским речам, которые никогда до конца не понимал, но всё же обычно слушал с удовольствием: Намджун не только мастерски владел политической риторикой, но и в целом был прирождённым рассказчиком. Любая тема из его уст играла новыми красками, а слушать хотелось, просто не переставая. Чем Чонгук и занимался, радуясь тому, что темы для обсуждения не касались его самого.       — Знаешь, в любом споре должны быть конструктивные аргументы, — встрял Чонгук, касаясь пальцами предплечья возмущённого Намджуна. — Но всё же не стоит так злиться.       — Да я не злюсь, это просто… — всплеснул руками Намджун.       — Ты злишься из-за философии, — поднял брови Чонгук, цокая. — Буквально самой занудной вещи на свете.       — Ладно, я понял, — вздохнул Намджун. — Знаешь, что-то этот философский клуб меня так сильно выматывает.       — Ты просто слишком им горишь, — отметил Чонгук и выругался, споткнувшись о порожек на входе в корпус: — Чёрт, постоянно забываю про него.       Намджун вовремя подхватил его под локоть, не давая свалиться на пол, сверкающий свежевымытой плиткой. Корпус управленцев всегда был вылизан так сильно, что в этой практически стерильной чистоте в последнее время Чонгук ощущал себя особенно грязно, нервничая из-за каждого шага вдоль коридоров, которые когда-то казались родными. А теперь только чужеродными, пугающими тем, что ждало его за каждым углом: презрением, ставшим его вечным спутником.       — Я сейчас нагло переведу тему, — заявил Намджун, отпуская Чонгука.       — Ну?       — Ты помнишь, какие темы на экзамене давал Кан в прошлом году? — спросил Намджун, неловко почесав бритый затылок.       Чонгук только открыл рот, чтобы поделиться важной информацией, как его прервал дребезжащий звук из громкоговорителя в углу коридора.       — Чон Чонгук, просьба немедленно явиться в деканат.       Секретарь администрации повторила фразу, а Чонгук застыл, испуганно глядя на удивлённого Намджуна.       — Что им надо от тебя? — нахмурился тот. — Мне сходить с тобой?       — Нет необходимости, — выдохнул Чонгук, нервно сжимая лямку рюкзака. — Думаю, это ненадолго. Тебя всё равно со мной не пустят.       — Как скажешь, — покачал головой Намджун.       Чонгук смутно представлял, что от него хотели в администрации, и от этого опасения роились у него в голове, пока он шёл вдоль коридора прочь от тяжело вздохнувшего ему вслед Намджуна. Вряд ли бы его приставили к какому-то университетскому мероприятию из-за испорченной слухами репутации. Возможно, речь пошла бы о немного упавшей на фоне постоянных побочных эффектов успеваемости? Он не мог знать, поэтому нервничал, крепко сжимая в руках лямки рюкзака. Те врезались в кожу с небольшой болью, связывая его с реальностью, и от этого было легче.       Путь до кабинета декана был недолгий: два поворота направо, два этажа по лестнице и третья дверь слева — Чонгук, как всегда, считал. Получилась «счастливая семёрка», только вот для Чонгука это число принесло бы скорее неудачу. Он перевёл дыхание, пытаясь успокоиться, когда коснулся дверной ручки. Но это, увы, не помогло. Потому что внутри его ждало потрясение похлеще простого вызова к декану на ковёр.       Отец.       — Чонгук-щи, — словно со стороны услышал Чонгук голос декана, господина Со. — Присаживайтесь.       Он, поклонившись, на ватных ногах занял своё место на диване рядом с Чонхуном и сразу опустил взгляд на колени, боясь встретиться с отцовским — прожигающим, твёрдым. Таким, об который можно сломаться — абсолютно непоколебимым. Что бы ни задумал отец, тот явно был уверен в себе и своих намерениях. Стало страшно, а ещё неловко перед деканом за семейную сцену, которая имела потенциал развернуться на чужих глазах.       — Чонгук-щи, как бы я ни хотел, я вынужден проконтролировать диалог между вами и вашим отцом, — начал господин Со, прерывая образовавшуюся тишину. — Чонхун-щи явился в деканат с требованием перевести вас на другую специальность. Так как вы совершеннолетний, — Чонгук вскинулся, чтобы увидеть, как декан скептически окинул взглядом его отца, — то вы сами вправе решать, где вам учиться. Однако ваш отец настаивает на репутационных рисках. И тут я, к сожалению, вынужден в каком-то смысле с ним согласиться.       — Я, — запнулся Чонгук, — не собираюсь менять направление магистратуры… — добавил, как ему показалось, решительно.       Но такой ответ, ожидаемо, не устроил Чонхуна, который кашлянул, перебивая сына.       — Чонгук, ты должен уйти с политологического факультета, — встрял, выдав требование жёстким тоном. — Ты не хочешь того, что тебя ожидает, когда люди узнают о твоей… болезни. Политик со СПИДом? Не смеши, Чонгук.       Чонгук вздохнул, останавливая себя от закатывания глаз, — страх перед отцом быстро стал сменяться раздражительностью. Чонхун оказался привычно требовательным, только после той травмы, которую тот нанёс собственному сыну, предав его доверие в самый уязвимый момент, — Чонгук уже не хотел прислушиваться к чужим словам, как раньше. Тем более к такой чуши, которую нёс его отец, заставляя Чонгука гореть от смущения перед чужим человеком, который был вынужден всё это слушать.       — Карьера в сфере городского управления сопряжена с публичностью, но не всегда. И это не так важно, господа, — возразил господин Со, поправляя свои квадратные очки нервным жестом. — Чонгук-щи, наш университет уже начинает нести репутационные потери. Поступило уже несколько звонков от родителей студентов. Мы, конечно же, постарались уладить все конфликты, однако — декан прервался на многозначительный взгляд, — участвовать ещё и в ваших семейных конфликтах мы не намерены. Подобным поведением вы заставляете меня думать, что ваше присутствие на моём факультете вызывает больше проблем, чем вы потенциально могли бы принести пользы для общества.       — Господин Со, я не вижу себя на другой специальности, — отрезал Чонгук, стараясь звучать уверенно. — Это моё решение. Конфликта больше не повторится.       — Вы правы, — кивнул тот, вскидывая руку в останавливающем жесте. — Я не договорил, Чонхун-щи. Чонгук-щи, я вынужден попросить вас поучаствовать в специальной конференции, которую я хотел бы организовать на следующей неделе. Мы — прогрессивное учебное заведение, и толерантно относимся к меньшинствам. Но ваша… ситуация ввергла в шок и непонимание сразу многих людей.       — Что вы имеете в виду? — громко перебил Чонхун. — Какая конференция? Что за глупости, господин Со. Мы только что говорили о том, что публичность Чонгука портит вашу и его собственную репутацию…       — Про его репутацию говорили вы, — возразил тот. — А я предлагаю выбить клин клином. Пусть Чонгук-щи расскажет свою историю. Без интимных подробностей, конечно же. Мы позовём консультирующего врача, и тот ответит на вопросы студентов про ВИЧ-инфекцию…       Чонгук судорожно схватился за рюкзак, который лежал у него на коленях. Чонхун начал спорить с господином Со, а он замер. Голоса доносились как сквозь вату, а в голове звенело. Декан Со собирался использовать Чонгука в целях обезопасить собственную шкуру, но только лишь одна мысль о том, чтобы оказаться на глазах у толпы с обнажённой душой, — заставила Чонгука почувствовать физическую тошноту.       — Нет, — тихо, но решительно выдохнул Чонгук, заставляя мужчин обернуться на свой голос. — Нет, ни за что.       — Вы выражаетесь слишком резко, — отметил декан, поднимаясь из-за стола. — Мы хотим защитить вас в том числе, — кинул взгляд на Чонхуна, — от злых языков. А нас от родительского совета, который уже бьёт тревогу, требуя вас исключить за, цитирую, «порчу общественного порядка среди молодых и восприимчивых студентов».       Чонгук же подумал, что участвовать в цирке, где он был бы единственным уродом на весь кампус, которого можно выставить на всеобщее обозрение, — абсолютно не то, чего бы он хотел.       — Так и есть, — грубо кинул Чонхун, смерив поникшего Чонгука разочарованным взглядом. — Зачем было распространяться о таком позоре? Чтобы мне звонили из деканата?       — Должен отметить, что я звонил вам, Чонхун-щи, потому что мы все волнуемся за нашего студента, который оказался в трудной ситуации.       — Должен вам сказать, господин Со, что вы не правы, пытаясь защитить Чонгука от злых языков, — перебил отец. — Он сам призвал на себя этот гнев. Своей противоестественной ориентацией и выбором, который привёл ко всему… этому.       — Отец, — ломко попросил Чонгук. — Не нужно.       — Знаете, господа, — устало потёр переносицу под очками господин Со. — Выясняйте отношения дома. Чонгук-щи, пожалуйста, подумайте над моим предложением до завтра. Это могло бы всё исправить.       — Я в любом случае, — ответил Чонгук, прерываясь на вдох — слишком волновался, — откажусь.       — И правильно, нечего делать всю эту мерзость официальной, — заявил Чонхун, поднимаясь с места.       Он последовал за отцом, напоследок поклонившись декану, а уже в коридоре сдерзил, с трудом сдерживаясь от повышения голоса:       — Мерзость — это то, что ты делаешь, отец.       — Не хами!       — Я не хамлю, — сдавленно отозвался Чонгук, собираясь с силами, чтобы добавить: — Я констатирую факт. Врач объяснил тебе, что я не болею СПИДом. У меня ВИЧ-инфекция. Это раз. А два…       — Замолчи, — почти зарычал Чонхун, взмахнув рукой. — Рта не раскрывай передо мной на эту тему. И к матери не приставай, ей запрещено с тобой разговаривать.       Чонгук почувствовал, как в уголках глаз начали собираться горячие слёзы. Было безумно обидно, до колючего укола в груди, потому что риторика отца так и не изменилась за долгие недели с момента, как тот узнал о его диагнозе. Чонхун даже не пытался его понять, и от этого хотелось просто кричать.       — Зачем нужны родители, которых нет рядом, когда они так нужны? — прошептал Чонгук, разом потеряв все силы спорить. — Зачем ты мне нужен, если ты даже не пытаешься меня понять? — разом выдал наболевшее он, смаргивая первую непрошеную слезу.       — А зачем мне нужен сын, за которого стыдно перед всеми родственниками?       Эти слова только лишь означали, что ни Чонгук, ни Чонхун действительно не были нужны друг другу. И от этого было так сильно больно, что у Чонгука спёрло дыхание.       Отец молча развернулся и направился в сторону лестницы, оставив его наедине с собственной трагедией. Потому что, как оказалось, терять отца ему было больнее, чем тому терять сына. Сжигать мосты оказалось максимально неприятно, до пронзительно-громкого хруста чего-то в очередной раз разбитого глубоко внутри.       Когда же спустя два часа Чонгук шёл к метро, в голову лезло только одно: Тэхёну тоже было необходимо сжечь свои мосты. Потому что все мысли Чонгука неизменно возвращались лишь к одной точке — к Ким Тэхёну, чья студия пахла красками и душистыми цветами. К Ким Тэхёну, который стал другом, понимающим Чонгука, как никто другой.       К Тэхёну, туда, где он ощущал себя на своём месте.

***

♪ Ruth B. — Dandelions — slowed + reverb

      Закинув ключи на тумбочку, Тэхён скинул ботинки и устало прошёл вглубь студии. День выдался невероятно суматошный — всё утро он провёл на собственной выставке, тоскуя по одинокому уюту своей квартиры, а позже с трудом выдержал рабочие часы из-за занятия с огромной и шумной толпой финансистов. Начальство этих скептиков потребовало провести тимбилдинг, но никто, естественно, не подумал о том, какое количество нервов потратил бы один единственный Ким Тэхён, которому пришлось усмирять двенадцать мужчин среднего возраста, которые не только были невероятно капризными, а также постоянно хамили, когда он пытался привести к должному виду то уродство, которое выходило из-под их кистей.       Тэхён нашарил выключатель в полутьме, и свет тут же залил помещение, а он застыл, во все глаза глядя на Чонгука, который дремал за его кухонным столом, сложив голову на руки. Рядом стояла початая бутылка пива, которое притащил на днях Минги, а под столом, неожиданно, небольшая переносная канистра для бензина.       — Чонгук? — позвал Тэхён, приближаясь к спящему парню.       Тот замычал, приподнялся и сонно вытянул руки вперёд, разминая затёкшие кисти. А затем поднял глаза на Тэхёна, и он внутренне ахнул, увидев, какими красными и опухшими были веки Чонгука. Звёздочка опять рассыпала повсюду свои кристальные слёзы.       — Ты как тут оказался? — недоумённо спросил Тэхён и, не удержавшись, пригладил чужие растрёпанные ото сна волосы.       — Ключ под ковриком, — пояснил Чонгук немного хриплым голосом. — Ты оставлял его для Минги.       — Да, точно, — потерянно кивнул Тэхён, а затем опустил глаза в ноги Чонгука. — А это что?       — Бензин, — неловко пожал плечами тот, растирая глаза тыльной стороной руки.       — Подытожим, — осторожно начал Тэхён, присаживаясь на стул рядом. — Ты вломился ко мне домой, выпил, наревелся и при всём этом притащил с собой канистру бензина, — вздохнул, касаясь Чонгука в аккуратном, ласковом жесте. — Что случилось с тобой сегодня?       — Отец.       — Звёздочка… — тихо произнёс Тэхён, взволнованно хмурясь. — Что на этот раз он сказал?       — Сказал, ему не нужен такой сын, — выпалил Чонгук, издавая горький смешок.       Тэхён шумно выдохнул, крепче сжимая пальцы на чужом предплечье. Неужели ориентация, которая не являлась никогда ничьим выбором, это такой огромный камень преткновения между двумя поколениями? Нет, это всего лишь маленькая крошка на фоне родительских инстинктов, что, по идее, должны преобладать над любыми предрассудками. Однако, не в случае консервативных и зашоренных придурков вроде Чона-старшего, которым достаточно этого так называемого недостатка, чтобы просто вырезать из жизни своё родное дитя.       — Иди сюда, — спустя пару минут молчания позвал Тэхён, кладя на стол перед Чонгуком руку ладонью кверху. — Пойдём.       Тот, шмыгнув, резко утёр снова набежавшие слёзы рукавом своей простой чёрной толстовки и поднялся вслед за Тэхёном, который медленно повёл его в сторону футона. Двигаясь спиной назад, он не отрывал глаз от чужих, мягко и успокаивающе улыбаясь, а внутри вновь крича: «Я рядом», только его зов как всегда оставался без ответа, ведь Чонгук его не слышал.       — Стой, — хрипло произнёс тот, останавливаясь. — Я не хочу отдыхать. Я приехал к тебе за другим.       — За чем? — негромко удивился Тэхён.       — Сжигать мосты, — прошептал Чонгук.       Спустя десять минут и несколько смутных объяснений Тэхён обнаружил себя посреди шоссе, за рулём своей старой малышки, покорно увозящим Чонгука прочь из города.       — Мне страшно, — честно признался он, нервно сжимая руль.       — Мне тоже, — ответил Чонгук, крепко обнимающий свой рюкзак одной рукой, а другой держа телефон с открытой картой.       И как бы не боялся Чонгук, то, что тот задумал — было тем, на что у самого Тэхёна не хватало смелости. Чонгук в этот вечер был штурманом, вёл их по навигатору в никуда, далеко за город. На одном из съездов с главного шоссе Тэхён свернул на трассу поменьше, и так через три поворота направо и один налево, — Чонгук считал вслух — они оказались на старой свалке. «Кладбище машин» — так назвал её Чонгук, когда объяснял Тэхёну, что им предстояло сделать.       — На кладбище машин ты окончательно забудешь свою боль.       Костёр из найденных ранее на обочине трассы палок и поленьев горел ярко, слепил Тэхёна и заставлял не только гореть лицом от нестерпимого жара, но и изнутри сгорать от чувств, которые вызывал у него Чонгук. Тот стоял рядом, держа в руках большую картину и, как и он сам, смотрел на языки пламени, что отражались в чужих тёмных глазах словно вспышками взрывов сверхновых звёзд и сгорающих старых, отживших свой болезненно долгий век.       — Ты готов? — прервал трескучую тишину Чонгук, поворачиваясь в его сторону.       Тэхён от неожиданности вздрогнул и на мгновение прикрыл глаза, глубоко вдыхая ночной воздух с привкусом гари. Это ни на секунду не отрезвило, ведь он смаковал горький дым, а выдыхал уже собственной горечью старых сожалений.       — Нет, — признался он, панически качая головой.       Чонгук поставил картину на землю, придержав её рукой, а другую ладонью вверх протянул Тэхёну, как он сам часом ранее.       — Я рядом, — печально и понимающе.       Прозвучало так, словно Чонгук тогда всё-таки услышал крик его души.       Ситуация повторялась, только в этот раз вёл Чонгук, а Тэхён послушно последовал за чужой волей, сцепляя пальцы с человеком, который действительно собрался помочь ему сжечь все старые мосты. Не только фигурально, заставляя Тэхёна избавиться от горького напоминания о временах, когда его выпотрошили, разломали на куски и оставили умирать от тоски по неразделённой любви в одиночестве, а ещё и буквально. Ведь картина, которую держал Чонгук, была портретом Квон Сону. Который клялся Тэхёну в любви, а потом променял его на нового юного протеже, оставив позади как ненужный расходный материал после многочасовой работы перед холстом. Не оглядываясь, не попрощавшись. Просто выбросил из жизни, не подарив даже и нормального объяснения и ласкового слова.       Тэхён пытался поймать чужой взгляд на занятиях, оставался после, чтобы поговорить — а получал в ответ лишь холодное: «У меня нет на вас времени, студент Ким». Сидел под чужой дверью часами, только чтобы застать Квона и своего сокурсника Джиёна в обнимку выходящими из лифта. Счастливыми. С распухшими от жарких поцелуев, которые в этот раз достались не ему, губами. Тэхён унижался, просил и молил, но ему тогда было невдомёк, что взрослая жизнь строилась совсем не так, как он, двадцатилетний юнец, себе представлял.       Во взрослой жизни людей можно было ранить столько, сколько угодно, подпитывая собственные комплексы и боли, с годами засевшие в груди, а затем избавляться от тех, как от старых кистей с истрёпанной щетиной — а на самом деле разбитой и искалеченной душой.       Как и он сам делал, будучи уже взрослее и опытнее. Являясь словно мëртвым изнутри и лишённым понятия о том, что такое настоящие чувства. И сейчас, когда Чонгук уже выдернул его из бесконечного цикла прозябания в горьких воспоминаниях, тот собирался расцепить Тэхёна и его последний, самый тяжёлый, якорь, продолжающий тянуть его на дно.       — Д-да, — ломко ответил Тэхён, впервые за долгие годы чувствуя жгущие веки слёзы, которые начали чертить по сухим и горячим от жара костра щекам мокрые дорожки.       — Сделай это. Поступи с ним так же, как он поступил с тобой, — произнёс Чонгук, практически насильно вручая ему в руки холст, на которой он себе клялся никогда больше не смотреть.       Первый портрет, который стал отправной точкой на пути к званию одного из лучших портретистов Сеула. Проклятый образ, что бережно им хранился, пусть и в самом забытом углу. Тэхён лелеял этот холст, будучи больным насквозь, но теперь… Теперь он, напоследок взглянув в подëрнутые словно вечной печалью неживые карие глаза Квон Сону, безжалостно отшвырнул облитую бензином картину, свою вечную травму, с которой так и не смог смириться, в костёр. И сразу отшатнулся в сторону, словно та собиралась не просто сгореть, а взорваться. Осел на пыльный асфальт и затрясся, разом ощущая такой бешеный спектр эмоций, которого не испытывал слишком давно.       — Тэхён… — услышал он сквозь шум душащих его рыданий.       И утонул в чужих объятиях, судорожно вдыхая так сильно полюбившийся ему запах. Квон пах сигаретами и древесным парфюмом, а Чонгук пах совсем иначе. Кондиционером для белья и хрустящей на языке свежестью, которой он раньше не придавал значения, а теперь, наконец, всё понял. И сделал ещё один глубокий вдох.       Так пахла новая жизнь.       Горящим лаком, а ещё — Чон Чонгуком.