я знаю, что ты знаешь, что я знаю...

Эван Розье. Светловолосый, напыщенный, потрясающе напоминает Малфоя, когда тот был помладше. Ну, знаете, до пробежек по тюрьмам, сломанных в допросных пальцах и освежающих криков пыток в собственном доме. Гарри не жалел Малфоя. Понимал. Хотел бы злорадствовать, глядя, как тонко-звонкий мальчик закаляется под ударами судьбы, как истаивает высокомерие и медленно опускается задранный нос, но? не мог. Малфой был просто жертвой. Как они все, все их проклятое поколение. Грейнджер давно не обманывался — плохо-страшно-больно было не только им троим, сплетшимся за время странствий в единый организм. поэтому уход рона так ударил по ним. сложно функционировать без печени и легких Плохо-больно-страшно было всей стране. Правда, подростки отчего-то стояли в авангарде. Было ли это особенностью девяностых? Философский вопрос. Зато вполне материальными были Круциатусы, которых учителя в том году не жалели. Материальными были шрамы Невилла и Симуса, которых едва не убили — не Авадой, простыми Секо. Волшебная кровь, в конце концов, утекает из тела не медленнее маггловской. Материальными были повторяющиеся строки: «сирота» в личных делах, материальными были магглорожденные, не успевшие убежать от Хогвартс-экспресса. Авада в спину — самый милосердный вариант. Пожиратели редко бывали милосердными. Война переломила их поколение через колено. Сейчас, в пятидесятых, она тоже шла — где-то за проливом, во Франции. Самодовольный Эван Розье задирал нос и утаскивал из-под его руки последний кусок пирога — прямо здесь. Такой цельный. Такой раздражающий. Гарри поймал себя на мысли, что хочет влепить ему Жалящее. Просто так, чтобы не расслаблялся. Вздрогнул. Опустил взгляд на кашу на тарелке и подавил тяжелый вздох. Кретин, закинувший его сюда, опоздал. Он был слишком сломан для этого дерьма. Слишком жесток, покрывшийся кучей шрамов. А рубцы изрядно затрудняют маневренность и снижают гибкость. Знали? Знал ли ты, кретин? — Гарри, верно? — и его бесило, что голос Риддла был не таким змеиным, как в будущем. Потому что в девяностых его облик хотя бы соответствовал внутреннему содержанию. Но сейчас? Гарри окинул взглядом чужое красивое лицо и скривился, будто проглотив лимон. — Да. Сил тешить огромное риддловкое эго не было. Он заснул перед рассветом, и проспал едва ли пару часов. Опоздал на завтрак, не успел толком собраться, и теперь сидит — тут. Рядом с Розье. Напротив, Мерлин помоги, Малфоя. Где-то неподалеку сидел Монтгомерти Лейстрендж, и, возможно, кто-то еще, косвенно знакомый ему. Гарри не хотел знать. Ему хватало черт Беллатрисы под собственным боком. Двадцать сантиметров. Он кидался в Андромеду Экспеллиармусами и за меньшее — стоило лишь резко подойти со спины. О чем он вообще думал, прибывая в Хогвартс? — О чем ты думал, отправляясь на наш факультет? — тягучий голос. Приятный, если быть объективным. Гарри не нравился. — Что ты имеешь в виду? — наверняка ничего хорошего. Это же Малфой. — Никогда не слышал о фамилии Грейнджер, — Розье пижонски поправил рукава форменной рубашки, всем видом показывая, что Гарри не стоит ни секунды его внимания. Гарри прошелся взглядом по лицам окружающих. Согласие, легкое любопытство, презрение, равнодушие… Равнодушие? Том Риддл был похож на вежливую скалу. Абсолютно нечитаемая физиономия. До дрожи раздражающая. Гарри был вреден стресс. Он выходил из своего задумчиво-безобидного транса и начинал делать глупости. — Правильно, — пожал плечами. — Я полукровка. Мой отец был чистокровным — и это не его фамилия. — Грязнокровка, — холеный нос Эвана презрительно сморщился. — Понятно, почему так дурно пахнет. — Попробуй начать мыться, — доброжелательно посоветовал Гарри, наскребя моральных сил. — И начни с ушей. Я полукровка. — Ты недостоин сидеть рядом со мной. Рядом с нами, — чужие уши вспыхнули розовым. Действительно похож на Малфоя. Того, другого, серебристого. Его предок… Абракас отличался большей монументальностью и строгостью. И опасностью, несомненно. Если бы Гарри еще верил в опасности. Если бы не улыбался сумасшедше во время любых дуэлей. Если бы. Гарри посмотрел на свою полную тарелку без малейшего сожаления. Каша ассоциировалась с тетей Петуньей и ее бесконечными диетами. В целом, он не был голоден. Зато очень хотел кому-нибудь врезать. Магией или кулаками — второстепенно, право слово. Молча поднялся с места. — Куда ты, Грейнджер? — Риддл. Ярость внутри встала в охотничью стойку. Гарри нелепо затормозил на середине движения, оборачиваясь. Темные глаза прожигали его. — Это стол для старшекурсников Слизерина. Останься. — Вероятно, голодных, — Гарри проглотил нелепый комменатрий о любви к приказам — не нарываться, не нарываться, ему просто нужно привыкнуть… Перешагнул через скамью. — Я сказал тебе остаться. — Славно, что я не твой пес, Риддл, — и натянул поводок самоконтроля до хруста тканей. Гарри знал, что Гермиона бы устала покачала головой, прижав пальцы к вискам. Знал, что виноват. Розье был ничем в сравнении с Риддлом. Да, раздражающим, да, пробуждал желание насилия — но все в пределах нормы. Еще один серебристый мальчик, сотканный из амбиций и разбитого стекла. Гарри ставит все свои сокровища на то, что отец у Эвана — властная сука, не умеющая показывать любовь и признание Розье, Малфой-старший, кто угодно из этих юных расистов с заплывшими высокомерием мозгами — он презирал их и не любил. Но Том Риддл? Его личный маньяк? Человек, который сломал жизнь ему и всем самым близким заодно? Мерлин, он действительно ненавидел Тома Риддла. Какое же несвоевременное открытие. Грейнджер поспешил прочь из Большого Зала с колотящимся сердцем и страхом внутри. Гарри не боялся гениального школьника; только самого себя. Он впервые убил в одиннадцать; Том Риддл — в шестнадцать. Кто из них был большим психопатом?

***

Новенький улизнул. Почти сбежал — и это было самым странным. Чего ему бояться? Розье? У себя в голове Том смешливо фыркнул. Розье могли бояться грязнокровки, способные лишь левитировать своих жаб. Розье могли бояться дети и внучата древних родов — не дай Мерлин, нажалуется отцу, и уже их отцы полетят со своих кровно нажитых мест. Выходцы войны боялись только громкого треска, мелькающих вокруг лучей и резких прикосновений. Их было прекрасно заметно в толпе — ссутуленные спины, вороватые взгляды по сторонам и застывшее ожидание в глазах. Том хотел бы списать это на дар в менталистике и собственную проницательность, но лгать самому себе было верным способом сгинуть — так писали во всех немногих книгах о магии разума. Том был один из них, вот и все. Никакого секрета. От кого же ты бежишь, Грейнджер? Тягучую тишину нарушил хриплый бас — Лейстрендж наконец продрал глаза. Снова развлекался с первой попавшейся — Том был готов поставить свой новенький значок старосты. — Че ты его пугнул, дундук? — парень был не в духе и ощутимо вонял отдушкой. Все лучше, чем перегаром, но Том счел нужным свести брови. Однокашника проняло — похмелье не выветрило воспоминания начала лета. И слава Мерлину. — Том, ты не сердись, — моментально сбавил тон Монтгомерти. Басок зазвучал как-то даже… нерешительно. — Но ведь еще ничего не сделал парень, чтобы так отваживать. — В нашей компании нет места грязнокровкам, — процедил Розье, сжимая изящную десертную ложку; та так и не дотянулась до обычной овсянки, разве что посыпанной сахаром. — А давно ли? — отдаленно, с другого конца стола зазвенел издевательский голосок Блетчли. — Том, неужели не хочешь по-дружески прикрыть парнишу? Из грязнокровьей солидарности? Роланда Блетчли была змеей; миловидная внешность и легкие белокурые волосы могли обмануть только идиота. Том глубоко вдохнул и проглотил очередную ложку овсянки. Негласное соперничество за превосходство вводило его в тихую ярость. — Да ты! — Блэк среагировал первым; и лишь тихо ойкнул, когда Том от души пнул его под столом. — Грейнджеру достанет ума самому найти свое место на факультете. Выглядит достаточно разумно, — холодно парировал он. Спасибо Вальбурге — посвятила в последние события мира чистокровок вчера перед сном. Под маггловскими бомбами было как-то не до испуганных птиц однокашников. Тонкие черты лица Роланды исказились яростью — лишь на мгновение, но Тому хватило. Намек на ее принудительную женитьбу на старике Крэббе не услышал бы лишь глухой, а таких за столом Слизерина не водилось. Шестикурсница протянула: — Все умные полукровки так и поступают, Риддл. Жаль, не все видят свое место. Тома захлестнуло злостью. Холодное пламя окатило с ног до головы, запульсировав в висках. Он с достоинством отпил из кубка и вернул любезность: — Быть может, место Грейнджера и на коленях перед старым мэтром, однако туда слишком претендентов. Куда уж ему, бедному. За столом негромко шептались. Роланда уязвленно оскалилась; в прекрасных карих глазах мелькнули злые слезы. Вскочив с места, она быстрым шагом отправилась в сторону гостиной; свита потянулась за ней. Том вновь глотнул мерзкого тыквенного сока и потратил пару секунд, чтобы не скорчить гримасу. Этим дурацким утром все шло наперекосяк — он даже забыл заменить гадский напиток привычным чаем. Этот раунд был за ним, и все это поняли. Шепотки стали громче, змеи заговорили в полный голос. Вот только он выиграл сражение у командира — мордредов полководец отсыпался перед первой парой. Фыркнув, Том начал запихивать в себя овсянку в разы бодрее. Как бы то ни было, сейчас он победил. А до ужина нужно будет снова отловить Вальбургу. Том еще не знал, что все его планы покатились под хвост книззлу в тот момент, когда Гарри Грейнджер захотел вернуться в Хогвартс. Гарри Грейнджер знал — о, как же он знал. И лишь злобно хихикал, стреляя в Выручай-комнате по портретам умницы Риддла.