штрихи

немец с недовольным выражением лица проводит штрих на уставшей бумаге. карандаш скоро исчезнет, исчерпает самого себя, будет вынужден подлежать замене; какое удивление, ведь ему меньше месяца. немец в следующий миг уберет отродье от себя. здания узких улочек европы на эскизе выглядели так, словно были отрисованы под линеечку, однако осуждающий взгляд чего угодно властен скривить их контуры до безобразного хаоса. он бесполезно пытается вернуть хобби, которое раньше заставляло улыбаться. сейчас над набросками старается не полный сил подросток, а дядька, сидящий на таблетках, извечной тревоге и военных свершениях. плечи болят сильнее, чем прежде, степень неудовлетворенности словно поднимается в неуловимой прогрессии. — послушай, — однажды произнёс королевство италия, отодвигая толстую сигару от себя и окидывая расслабленным взглядом вид ночного рима с невысокого балкона. — я в публикациях видел твои картины... почему раньше не показывал? — тут голова фашиста повернулась на собеседника, озаряя его недовольное лицо собственной слабой улыбкой и призакрытыми глазами. — их было там довольно мало, понимаешь? я бы хотел увидеть ещё, если будет время. рейх в чистой точности помнил, насколько смутили эти слова; да и не то, чтобы любые действия союзника заставляли его чувствовать приятный холодок в груди, однако это повергло в более глобальное состояние. ещё он помнит чужое лицо, которое было явно обеспокоенным: тогда было понятно, что фюрер простоял слишком долго в молчании, отчего говорящему пришлось в скорой мере от своих слов частично отказаться. — эй, ты приуныл? сильно? я не знаю, как расценить твой ступор, возвращайся на землю! — в нервно-шуточной форме проговорил тогда итальянец, оставив свою расслабленную позу и приблизившись на шаг к немцу; его заставили остановиться, несильно нажав на грудь рукой. — нет, все в порядке, — тут и сам ариец был вынужден запаниковать, потому что резкий скачок эмоций у напарника не предвещало ничего хорошего. он хоть и не кричит, не бьет вещи и не вредит другим, когда это происходит, но все равно это было крайне неполезным. — ты просто так странно сменил тему, что я пытался понять, к чему ты клонишь. — ой, я понял, — на лицо дуче вернулась улыбка - уже хитрая. — да ладно, тебя насквозь видно, ты ещё краснее стал, чем обычно. колись, я в любом случае хочу действовать так, чтобы не огрести от тебя. от этих слов уже становилось больно. рейх не готов был ответить, чем обусловлено поведение слишком важной персоны в его жизни: страхом за свою сохранность или действительной заботой о моральном фоне обоих. у него не было и речи, чтобы поднять руку на италию. если у того и правда есть страх, что его побьют, то это нужно искоренить и опровергнуть - желательно несколько раз. — огрести... слова странные выбираешь, мне это не нравится. — фюрер припустил шуточного тона, чтобы показать дуче, что все происходит безопасно. о скрытой от остальных глаз паранойе южного союзника ему пришлось узнать совершенно случайно, даже тайно; от этого ещё больнее - неужели доверия недостаточно? — а так.. я вовсе не против принять тебя уже у меня. никто не удивится, если вдруг нас найдут в одном доме. я постараюсь... подготовиться, что-ли. — ла-адно! спишем все на то, что ты просто устал и сражен ночными видами и воздухом, ха. — итальянец в своей манере тепло ему ответил, делая тягу спустя огромную паузу, на что словил неодобрительный взгляд. — я только за. мне ещё понравилась лавочка около твоего дома, так что совмещу обе миссии. ты больно нервный, bello. может, прикуришь? — не нужно, я не собираюсь умереть раньше пятидесяти лет. — немец отвел взгляд, поправив волосы, которые беспорядочно сорвались из-за потока ветра. — и кое-кому тоже бы не помешало. рейх ловит себя на самой глупой в мире улыбке. он действительно скучает. но скучает не так; не опустошающе, не тяжко, не так, когда хочется бросить все и остаться самым малым. это было ожидание! ожидание, что королевство вновь прибудет, скажет что-то размером в сто слов, поулыбается, заставит сиять и хоть немного любить себя. «какой же он отвратительный.» — со смехом подумал немец, прикрывая рот рукой. когда неудавшийся рисунок, упав в мусорное ведро, будучи скомканым и отверженным так, будто незамеченный художник, нацист аккуратно достает из стопочки бумаг одну-единственную. вместе с ней вылетают марки разного возраста и цены. они пестрые, интересные, успокаивающие ум, источающие откуда-то непонятную харизму. на них был нарисован рим - естественно, со всей его теплотой и исторической гордостью. и везде были памятники, в основном колизей... где-то завалялась и пизанская башня, хоть та и не имела отношения к столице: рейх оставил ее здесь специально. та самая одна-единственная бумага с непривычки показывала улочки города в их дождливое время погоды. низкорослые цветастые дома, зелень снаружи и внутри, лестницы, беззаботные прохожие под зонтами, фонари, средиземноморский дух и выглядывающее издали солнце, которое готовится настигнуть вечернее место. это был тот же рим. здесь не было величественного колизея, скульптурных и живых одновременно императоров, резиденций важных шишек и остального наследия. это была улица, где италия заговорил про рисунки. вот, посмотрите - балкон с цветочными прямоугольными горшками, едва заметной дверью в дом и отсутствие кого-либо рядом. видимо, на момент изображаемого фашистское государство отбыл куда-то далеко, оставив свое весьма скромное жилище на заботу немногочисленных служанок. немец любил рисовать родные улицы австрии: там он скитался в детстве и отрочестве, перебиваясь возможными заработками, знакомясь со стариками и слушая их, забывая про гневного отца дома. здесь женщины продавали вкусные яблоки, здесь дети носились из школ и магазинов, здесь приятно пахло выпечкой. про рим рейх знал одновременно много и мало. он любил это место бесконечно; право, это в основном благодаря союзнику. здесь все ассоциируется с гордыми словами итальянца, его заявлениями и речами с кафедры, где начиналась агитация. тут было тепло, тут было море вместо холодных рек... стук в дверь. прохладный ветер проник в комнату вместе с тем, как она открылась и впустила жданного гостя внутрь. королевство стоял перед ним в гражданской одежде, по-своему романтичной и жаркой - слишком тонкой для этой земли. в его руках красовался букет ярко-красных гвоздик, сбоку от которых находились плитки темного шоколада. — ты... — опешил от такого немец, прикрывая рот рукой. — знаю как удивить, не так-ли? — приезжий улыбается, невозмутимо протягивая в руки хозяина дома презент и снимая шарф с шеи. — да не рассказывай. знаешь, я только с поезда! я бы мог и лучше что-то придумать, но было слишком неудобно. — глупо... спасибо, я не знаю, — было ясно, насколько фюрер заволновался. у него ноги даже ватными стали, что непривычно. — спасибо.. — что такое? что-то не так? — италия приподнимает брови, наблюдая за тем, как букет-знак симпатии высшего уровня аккуратно ставят в вазу, будто боясь поранить хрупкие хрустальные цветы. — по-моему ты красиво выглядишь на этом фоне. точнее, он тебя как-то выделяет необычно. может, нарисуешь и подаришь мне? — улыбаясь, фашист отошел подальше, будто оценивая изображение для фотографии. —... нет, я не рисую себя так часто, поэтому у меня не получится. — нацист стал чуть яснее в голосе, будто перешел стадию шока постепенными шагами. к сладким речам дуче привыкнуть невозможно: они словно берут новые слабые места. — ты надолго? у меня чайник ещё горячий, хочешь налью? попьём вместе. — как все сло-ожно, — вздохнул итальянец, вешая свою одежду рядом с хозяйской, поправляя пальто. оно молочно-шоколадное, приятное, созданное, правда, чтобы не выделяться из толпы таких же одинаковых мужчин. — я в поезде поел, но так уж и быть. холодно сегодня у вас, у берлинских, я хочу согреться. — надо одеваться по погоде. — шикнул германец, проводя своего спутника в гостиную, в которой смело и одновременно комфортно расположились стол, удобные кресла и бесконечное количество полок, на которых стояло неприметное тёмное радио. рядом, однако - новейший телевизор по которому крутили агитационные речи, иногда сменяющимися программами развлекательных жанров. к нему нужно было близко нагнуться, чтоб в точности уловить изображение в маленьком окошке; королевство поражался этой задумке, но у себя такого не имел. кинематограф радовал глаз в специальных заведениях, где и компания, и повод собраться найдется, а в личном жилище хватит и радио, надобность которого практически отпадает, потому что слышишь все раньше, чем оно выходит на вещание. — слушай, — гость окликнул собеседника, как только он вернулся с двумя чашками чая среднего размера. — может, за чаем как раз и посмотрю на твои рисунки? знаешь, я ценитель искусства, поэтому могу провести за ними время до утра. — ладно? — рейх приподнял бровь, пряча смущение. — это не искусство. меня не оценили профессионалы. — вздыхая, оставляет на столике принесенное добро и удаляется в другую комнату. — всякое творчество - искусство! только если оно не перечит линии партии, конечно же, — прыснул смехом италия, располагаясь по-удобнее в кресле и наконец переводя дух. немец заходит в гостиную обратно, раскладывая рисунки по небольшому столику. ненавязчиво тот прибрал изображение повседневного рима под бумагу, дабы оставить это на сюрприз - не только же союзнику удивлять своими действами. и приводить в краску тоже. — о... — королевство сразу разглядел одну из работ, что лежала дальше всех. его руки за ней потянулись, после чего прошло пару секунд, прежде чем тот снова заговорил. — это вена! да? был я в этом месте, очень похоже. так, а это... — да, это правильно, — фюрер давал свои комментарии насчет догадок, внешне держась лучше, чем неприступная крепость, однако потихоньку тая внутри из-за признания таланта кем-то другим. — правда, что похоже? — конечно! а это бранденбург, ого.. — италия будто намеренно не переворачивал вещи на столе так, чтобы не увидеть изображение собственного двора. — черт, там я побывал в непростое время, знаешь... было слишком дождливо. а тут вот - солнышко, ни сантиметра сырости... стой, я увидел лужицу. — словно ребёнок, тот указательным пальцем тыкнул в место на картине, после дав посмотреть самому рейху. — возможно, этот момент был запечатлен спустя пару дней, как я отъехал! — да, милый, это бранденбург, — кивает собеседник, очарованный чужим увлечением. — возможно-возможно... дуче никак не замечал, как вокруг него буквально мурчат в ответ и произносят наиболее сладкие слова из всех возможных - на это тихо злился немец, думая о том, что зря тратит на такое время. никогда его таким не увидишь даже наедине! а в ответ игнорирование, лишь бесконечные отзывы на рисуночки и полноценные картины слышались из чужих уст. где-то побрякивало радио на фоне, дополняя такой же негромкий гул телевизора, а от темно-зеленых стен отходили квадраты - это был свет закатного солнца; он храбро пробирался сквозь окна, садившись иногда неприятно на глаза, отчего приходилось жмуриться. если постараться и абстрагироваться от болтовни южанина, то вполне вероятно распознать щебетание вечерних птиц берлинской закалки. — подожди, я не все посмотрел, оказывается.. — наконец руки итальянца тянутся за тем, что фюрер готовил напоследок. от этого в волнении забилось сердце и вспотело все тело, однако выдавать себя нельзя. он отделывается тем, что просто приподнимает брови, наигрывая мимику любопытства. — та-ак... — союзник отставляет стопку бумаг подальше, открывая обзор на оставшуюся работу арийца. это была улица, где италия заговорил про рисунки. вот, посмотрите - балкон с цветочными прямоугольными горшками, едва заметной дверью в дом и отсутствие кого-либо рядом. видимо, на момент изображаемого фашистское государство отбыл куда-то далеко, оставив свое весьма скромное жилище на заботу немногочисленных служанок. деревья рядом были облеплены птичками, а под ними стояла больно знакомая семья, где ребёнок, наклонившись, бросал зерна тем пернатым, которые выразили желание отдохнуть в тени. про девочку, что кормила уличных голубей, италия рассказывал несколько раз - хорошая, умная и очень любознательная, иногда через чур. в свои, кажется, десять лет, она успела обогнать сверстников и учиться на класс выше. родители были за нее чрезвычайно горды, но не так, как властитель этих земель: образованные люди всегда угрожали таким режимам, которые он поддерживает и строит у себя, но маргарита - ее так звали - выдавала ощущение, что готова работать на систему. рейх это отлично помнил и даже восхитился. лично он с ней не имел чести пообщаться, потому что никак не пересечься было, однако видел, что королевство завел с семьей разговор в один тёплый день. — ах, это.. рим, да... — скорее не было вопросом. было шокированным шепотом, пронизанным смущением. — дом.. дом мой, правда, — дуче прищурился, отчего стало лучше видно, как его глаза заблестели от слез. — господь, это невероятно. дальше тот перешёл на чистый итальянский - немец практически не понимал. были редкие слова, которые смахивали на похожие во французском, английском, испанском, и, наконец, на родное произношение; но и не надо было буквально переводить каждое, ведь очевидно, что речь наводнена польщенным и удивлённым тоном. фюрер сам едва понял, что находится в ступоре. дуче умел находить красоту и смысл везде. он уловил чужой знак, уловил чужие чувства, посему практически разбился. их стоило ценить - берлинские выходные станут последними перед масштабными потрясениями этого уголка мира, а италия, сломавшись, уже никогда не соберет ни себя, ни свою гордость воедино. может быть, вплоть до конца сороковых годов, вне сознания останется; а фюреру предстоит бороться самому, без ничего и без чужих мягких слов.