letter

Сумрак окутывал спальню. От её стен отскакивали звонкие хлопки голой кожи, сбитое дыхание и стоны: Чимина. Он всхлипывал и поскуливал, когда головка прицельно проезжалась по чувствительной точке, разнося разряды наслаждения по влажному, истомлённому жаром телу. Напряжённый член лежал на подтянутом животе и, вздрагивая от интенсивных движений, мазал сочащимся предсеменем кожу. Его ноги были высоко закинуты на крепкие плечи Чонгука. Тот держал их крепко, покрывал мокрыми поцелуями гладкие, как шёлк, голени и, не сбавляя темпа ни на секунду, отбойным молотком вбивался в его огненную узость. Он соскучился по хёну. За эти бесконечно долгие — в его понимании — дни разлуки Чонгук только и мечтал наконец оказаться дома. А дом это — Чимин. Его чёрные глаза сканировали разомлевшее под ним тело. Низ живота сводило от распахнутых, истерзанных его поцелуями губ, от тонкой покусанной им шеи, от тёмных горошин сосков, возле которых, на бледной груди, расцветали оставленные им багровые отметины. От интенсивных толчков угольные волосы Чимина разметались по подушке. И даже в предрассветной темноте был заметен его внутренний жар, выступивший пунцовым румянцем на щеках и кончике носа. Чонгук рыкнул от красоты предстоящей перед ним картины и особенно резко толкнулся. С губ Чимина сорвался особенно грязный громкий стон и, разбившись в ночной тишине дома, выстрелил в самое сердце Чонгука. Глаза приоткрылись. По его потерянному виду было ясно, что Чимин всё это время, отдавшись наслаждению, забыл о реальном мире, концентрируясь на собственном удовольствии. — Я здесь, — улыбнулся Чонгук и, согнув скулящего Чимина пополам, наклонился, чтобы увлечь в поцелуй. Скользнув по нёбу, он облизал мягкий тёплый язык и с шумным выдохом снова грубо толкнулся, выбивая новый стон из своего разомлевшего хёна. — Я чувствую, — мурлыкнул он, разорвав поцелуй. Их лбы соприкоснулись. Губы приоткрылись. Чонгук набрал скорость, сменив размашистые фрикции на короткие и глубокие. Согнутый пополам Чимин, чувствуя член теперь особенно глубоко, силился не закатить глаза, кусал губы и смотрел как обезумевший на Чонгука. Он и был обезумевшим. Чонгук мучил его уже второй час, не давая кончить. Сменил множество поз и, когда Чимин окончательно выдохся, разложил на кровати. Член пульсировал. Стал запредельно чувствительным и крепким. В таком положении налитая головка тёрлась о живот. Простата безостановочно стимулировалась. Перед глазами врассыпную закружили белые пятна, и Чимин закатив их, продрогшим голосом зашептал: — Сейчас-сейчас... Но Чонгук замедлился. Заставил его капризно захныкать. По телу пронеслась судорога. Мышцы живота стянуло тугими узлами, пах прошило огнём. С мягкой улыбкой Чонгук отодвинулся, дав наконец вздохнуть полной грудью; закинул гладкую голень себе на плечо и, установив зрительный контакт с Чимином, поцеловал ступню. — Чонгу-у-ук, — надломив брови, застонал тот, — п-пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — с глумливой ухмылкой шепнул он, плавно толкаясь. Чимин попытался махнуть бёдрами навстречу, чтобы увеличить стимуляцию, но Чонгук остановился. — Хочу кончить. — Скоро кончишь, хён. Неужели я не заслужил побыть подольше в тебе? Я так много работал, так устал, — с наигранной жалостью ответил он. — Ты можешь быть во мне и после того, как я кончу. — Я знаю. Но сегодня хочу вместе. Цокнув, Чимин в недовольстве закатил глаза, но следом с размашистым толчком застонал. — Позакатывай ещё свои глазки, — глумливо выдохнул Чонгук. Он стал другим. Прежним. Время, проведённое порознь, когда Чимин был занят подготовкой к своему альбому, а Чонгук отдыхал — бездельничал впервые за долгие годы упорного труда — было позади. Он ожил, расцвёл и засиял с новой силой, приступив к подготовке своей сольной деятельности. Вернулись былая уверенность и огонь в его чёрных, как непроглядная ночь, глазах. И чем Чонгук больше работал, вкалывал, трудился, тем его сексуальная активность увеличилась в разы. Он больше не спрашивал, не уговаривал, не уламывал на секс: он, как и раньше, просто брал. А Чимин, не в силах выдержать его напора, поддавался. Теперь анальный секс у них был дважды в неделю, ведь Чонгук, изучив досконально вред и пользу своего любимого пристрастия, узнал, что раз в неделю как минимум им заниматься можно. А их двое. Поэтому, сменяя позиции, он не слезал с Чимина в прямом и переносном смысле. На остальные дни недели у них были не менее пикантного рода развлечения: петтинг, минет, римминг, совместная дрочка. Да и у хёна была такая пышная задница, что в неё вовсе не обязательно нужно было входить: смазать, зажать свой каменный член двумя аппетитными ягодицами и, пока Чимин лениво просыпался, бежать за своим наслаждением, выцеловывая луны вдоль позвоночника. Да и Чимин никогда не был против начать свой день с интенсивной стимуляции эрогенной зоны, когда раскалённо алая головка члена проезжалась по его пульсирующему проходу; когда его плечи, шею, лопатки осыпали поцелуи и горячее возбуждённое дыхание Чонгука. Похоже, что за время разлуки он слишком соскучился по своему любимому хёну. Для Чонгука же всё было прозрачно очевидным. Он мечтал попасть в горячее нутро Чимина с последнего марафонного секса в Штатах. И наконец попав, он хотел остаться в своём персональном рае навечно: греться в обволакивающей узости, любоваться пунцовым румянцем на щеках Чимина, упиваться его стонами, доводить оргазм за оргазмом и никогда не покидать его тело. — Чёрт, — заскулил тот, когда Чонгук вновь набрал скорость. Поплывший взгляд Чимина жадно облизал сияющий испариной торс: крепкую грудь, о которую он не так давно тёрся членом; поджарый пресс с ярко очерченными линиями мышц; широкие плечи, на которых лежат его стройные ноги; и напряжённые бицепсы. С губ сорвался хныкающий стон. Голова закружилась. Чонгук был самим совершенством. И как перед ним не раздвинуть ноги, когда тот даже не просит, а берёт-берёт-берёт то, что по праву ему принадлежит? Капризный изгиб его губ исказился в ухмылке, уголок с пирсингом пополз вверх. Чонгук раскрыл рот, но не успел задать вопроса, когда их телефоны ожили. Они замерли, оглянулись, и Чимин было потянулся за своим, но Чонгук продолжил вбиваться. — Подождут, — рыкнул он, встретившись с удивлённым взглядом. Хён безропотно промолчал и раскрыл свои опухшие от покусываний плюшевые губы, чтобы осчастливить Чонгука вновь своими мягкими стонами, но перебил звонок. Забывшись друг в друге, они даже не поняли, с чем могут быть связаны ночные сообщения. Они даже не понимали, какое время суток сейчас, пока Чимин с широко распахнутыми глазами не выдохнул: — Биллборд. Чонгук замер тотчас. Его глаза округлились. Суматошно бьющееся сердце запрыгало по грудной клетке, пальцы задрожали. Не выходя из Чимина, он было потянулся за телефоном, но его остановили. — Дай я. Дай я, — нога Чимина соскользнула с плеча, на губах появилась радостная улыбка, когда он увидел имя звонившего. Проведя пальцем по экрану телефона Чонгука, снял вызов и, поставив динамик на громкую связь, не успел вставить ни слова. — Наконец-то! Не спите? Трахаетесь? — раздался знакомый взбудораженный голос. Чонгук цокнул и, когда Чимина рассмеялся, рывком толкнулся, срывая с его губ тихий стон. — Привет, Чонхён. Я вернулся, так что где мне ещё быть? — Идиот, — беззлобно бросил брат. — Говори уже! — вклинился Чимин. — Поздравляю с первым местом в Биллборд, братишкааа! Глаза Чимина широко распахнулись. Дыхание застряло в горле, и когда Чонгук с радостной улыбкой собрался ответить брату, его заткнули губы и язык Чимина. Он завизжал в поцелуй, сжал щёки зажмурившегося Чонгука, и обняв ногами, повалил на себя. — Мф-ш-пашибо, — не разрывая поцелуя, ответил Чонгук. — Ладно-ладно, — раздался смех в динамике, — празднуйте. Так и знал, что стану невольным свидетелем вашего блуда. — Спасибо-спасибо-спасибо, Чонхён! Мы позвоним как проснёмся, пока-а-а! — затараторил Чимин и, повесив трубку, наткнулся на чёрный сверкающий взгляд. — Ну что, победитель? — и снова обняв его горячие щёки ладонями, поцеловал уже мягко, едва касаясь губами. Прикрыв глаза, Чонгук прижался сильнее. — Секунду, — он отпрянул. Схватил телефон. В разгорячённой голове рассыпались мысли, слова не хотели вязаться в предложения. Он быстро напечатал пост, выложил и, заблокировав телефон, откинул подальше. — Они, наверное, ждут лайв? — с улыбкой спросил Чимин. — Кто-то наверняка ждёт. Но, уверен, есть и те, кто догадывается, чем или, — он прихватил пухлую губу хёна зубами, мягко оттянул и отпустил под тихий смешок, — или кем я занят. Лицо Чимина сияло испариной, румянцем и радостью, в глазах сверкали счастье и восхищение своей любовью. Чонгук не мог налюбоваться им, не мог не чувствовать распирающую грудную клетку гордость. Он наклонился. — Поздравь меня, — требовательно выдохнул и снова толкнулся, выбивая из хёна тихий всхлип. — Ты меня не поздравил тогда, — пьяная ухмылка на его губах и глумливый взгляд говорили о ложности его замечания. — Да? Тебе правда не хватило моих поздравлений? — подыграл Чонгук и, снова глубоко толкнувшись, перешёл на частые фрикции. Чимин протяжно застонал, откинувшись на подушки, и, бросив взгляд в окно, улыбнулся. Охваченное предрассветной пеленой небо сияло молочно-дымным слоем махровых облаков. Среди них пятнами виднелась сиренево-голубая гладь. Из приоткрытого окна потянула свежесть. А Чонгук, заметив его мечтательный вид, принялся агрессивно вбиваться. — Мм-ха-ах, Ч-чонгу-ук-к… С-стой! Ах! — рвано выдохнул Чимин, сжимаясь на торанящей плоти. — Я т-так кон-нчу! — Так кончай, — рыкнул он и, схватив Чимина под коленями, раскрыл его для себя в самой беззащитной позе. Член снова входил глубоко, головка каждый раз проезжалась по простате, разнося по дрожащему стройному телу разряды наслаждения. Склонившись над ним, Чонгук с оскалом впился взглядом в его искажённое предоргазменном наслаждением лицо и сам протяжно простонал. Чимин выглядел как гребанный грех: затраханный и разбитый, с надломленными бровями, не стесняющийся своего блядского вида. Он смотрел на Чонгука в ответ похабно, грязно стонал, сжимал его шею, кусал губы и ухмылялся. Чимин подводил его к черте. Спальню заполнили звонкие шлепки влажной кожи, тяжёлое дыхание и скулящие стоны, которые хён, дразня, намеренно дарил, не сдерживая в себе, показывая, как Чонгук делает ему хорошо. Поясницу и низ живота облизывало языками пламени. По бугрящейся налитыми мышцами спине утренняя прохлада рассыпалась мурашками. Когда удовольствие захлестнуло Чимина с головой, он прикрыл глаза. Его зрачки закатились. Всё тело охватил жар, а между ног: там, где его распирала таранящая крепкая плоть, — стало до безумия горячо. Чувствительные стенки запульсировали, сжали член застонавшего Чонгука, и Чимина снёс оргазм. На миг он выпал из реальности, не услышал свой оборвавшийся вскрик и, как подстреленная в полёте птица, упал в темноту. На голову, плечи, грудь, живот обрушилась мириада огненных игл, пронзила — пришила его выгнувшееся тело к простыням. Чонгук, настигший цель: разбить Чимина на части, трахая его два часа беспрерывно, раскладывая в многочисленных позах, подводя к грани, но не давая кончить, — замычал от удовольствия и отпустил себя. Пальцы хёна вцепились в его плечи и сжали до белых пятен, когда он отточенными рывками принялся размашисто вбивать своё огненное семя в сжимающую тисками узость. До боли закусив губу, Чимин жадно следил за сменой эмоций на лице Чонгука: за его сведёнными у переносицы бровями, за мимической складкой между ними, за подрагивающими кисточками ресниц, – и когда тот затих и разлепил влажные глаза, прошептал: — Поздравляю, детка. Пальцы Чимина зарылись в его густые вьющиеся волосы и, сжав у корней, потянули. Их губы столкнулись в усталом, но пылком поцелуе. Языки сплелись. Тяжёлое общее дыхание опалило лица. Тело Чонгука грузно упало на мокрый, заляпанный спермой торс. Ноги Чимина, согнутые в коленях, задрожали, распрямились и безвольно разъехались в стороны. Чонгук не планировал оставаться в хёне. Как и хён, не думал, что уснёт растянутый вокруг его члена. Усталость накрыла их хлёсткой волной: разморила затуманенные сознания и утопила в послеоргазменной неге. И пока фанаты ждали лайва, Чонгук мирно спал в объятиях любимого и в его обволакивающем уютном, залитом спермой проходе тепле.