Те, кто рядом

      Кухня напоминала выставку-продажу различных цукатов, орехов и фруктов. На тарелках и в вазочках лежали яблоки, дольки апельсина и мандарина, нарезанный кубиками ананас, отдельно – голубика и малина. Цукатов было столько наименований, что Дима растерялся, где какие. И орехи – грецкие, фундук, кешью. - Не хочется, - шептал омега, глядя на все это великолепие. Спасали дольки лимона, чуть присыпанные сахаром. Но ненадолго. А началось все на восьмой неделе. Дима, проснувшись отчего-то в пять утра, почувствовал, что ему очень плохо. Попросту говоря, от токсикоза беременных не застрахован ни один омега. И началось… - Это нормально, - твердил лечащий врач, сам, кстати, омега, родивший троих детей, - к тринадцати неделям должно пройти. Пейте побольше жидкости. Пить не получалось. Есть – тоже. Дима похудел, сил не хватало ни на что. Даже не обычные рутинные дела, не говоря о работе. В семейной клинике «Счастливая жизнь» ему выдавали больничный по первому требованию. А в отделении Полковник Прокопенко, узнав о беременности Дубина, строго сказал: - Работаешь только с документацией. Игорь, проследишь. И никакой самодеятельности! Дима кивнул. Какая там самодеятельность – не опозориться бы при всех. Пару раз пришлось лететь через весь опенспейс и дергать двери в уборную. А потом Кирилл, узнав обо всем, просто потребовал у Димы сидеть дома. - Я ж с тоски умру, - простонал омега, - там хоть отвлекаюсь. - Дома найди, на что отвлекаться, - заявил муж, - хочешь, купим картину по номерам? Дима махнул рукой. По номерам так по номерам. Попытался было заикнуться, что работать некому, и что документы кто-то обязан оформлять, раз уж на большее его не хватает, но взглянул на Кирилла – и счел за лучшее промолчать. У любимого альфы были губы упрямо сжаты – точь-в точь, как у Гречкина-старшего. А взгляд не сулил ничего хорошего. Пришлось сидеть дома и раскрашивать картины, слушая классическую музыку. Вера сказала, что это благотворно влияет на малыша.       Так или иначе, новость о беременности Димы узнали все родные – и с той и с другой стороны. Надо же было как-то объяснить, почему Дима не может сидеть со всеми за праздничным столом в честь дедушкиного юбилея. - Ура! – радовалась Лиза так, как могут радоваться лишь дети, - у Димы малыш родится! Я буду коляску катать. - А я уже большой и сильный, – вторил ей восьмилетний брат Леша, - Дим, Кирилл, гляньте, какие у меня мускулы! Я зарядку с гантелями буду делать! Когда малыш родится, я буду его на руках носить! А потом, когда подрастет, если во дворе обижать станут, я им ка-ак врежу! Бабушка прослезилась, хотя была уже дважды прабабушкой. Дед серьезно советовал Диме побольше гулять и поменьше женское кудахтанье слушать. Мама говорила, что от тошноты помогают соленые огурцы и предлагала взять с собой трехлитровую банку. И только Вера и ее муж Саша не давали советов. А тихонько сказали: - Гони всех в сад, Димка. И не бери в голову ничьих советов. - Кроме моих, - добавил Кирилл, обнимая своего омегу. - Как же без тебя, - вздохнул Дима, - Кирь, хватит тискать меня, выпусти. Мутит.       На одиннадцатой неделе вернувшийся домой Кирилл застал такую картину: Дима смотрел старую комедию на ноуте, жуя бутерброд с яблоком и … горчицей. - Обалденно! – сказал он мужу, - то, что надо. Кисленько и остро. По дороге в особняк Гречкина-старшего Дима попросил притормозить у магазина «Канцтовары». - Еще картину купить? - Нет, Кирь. Коробку мела, белого. И, видя, что Кирилл раздумывает, умоляюще протянул: - Пожа-алуйста. Так хочу мела. И, по пути до Крестовского слопал все с великим удовольствием. Всеволод Егорович недавно вернулся из командировки в Англию. И пока они с Кириллом обсуждали рабочие моменты, Дима бродил по огромному особняку, думая, как отец его мужа отнесется к новости. - Пап, мы осенью рожаем, - сказал Кир таким тоном, словно речь шла о курсе ценных бумаг. - Мы – это кто? - Мы – это мы. Думаешь, я не буду присутствовать на родах у моего любимого? И он снова обнял Диму. Всеволод Егорович сдержанно кивнул: - Это хорошо. Если что, обращайтесь, всегда помогу. И по нему было непонятно, рад он известию о том, что станет дедом или не особенно. Позже Кир сказал Диме: - Батя у меня такой… Никогда не похвалит, не порадуется. Да и ладно, главное, что все у нас хорошо. Правда? - Правда, - - искренне ответил Дима.       На осмотрах врач говорил, что беременность протекает без осложнений, патологий не наблюдается, и вообще, надо меньше волноваться. Причем, говорил не столько Диме, столько его мужу. А потом уже сам Дима, краснея и смущаясь, спросил: - Скажите, а пока живот еще не слишком большой, можно… м-м-м? И смутился окончательно. Врач широко улыбнулся: - Можно и даже нужно. - Дим, ты уверен? - Еще как, - Дима улыбается, потягивается довольно и призывно, как кошка. Глаза блестят почти так же, как тогда, во время того сумасшедшего секса на ковре. На самом деле, сейчас Дима хочет никак не меньше. А то и больше. Каждый день. Но теперь всё будет по-другому, Кирилл точно это знает. Дима носит ребенка, и надо быть бережным, насколько возможно. - Кирь... - Дима морской звездой распластался на невероятно широкой кровати, подставляя себя под прикосновения и поцелуи. Кирилл словно заново изучает его - руками, губами, осторожно, нежно, влажно. Целует, скользит кончиком языка по всем чувствительным местам, куда не успевает припасть губами - тянется пальцами. Дразнит, щекочет. Дима то ли смеется, то ли стонет нетерпеливо, пахнет сладко - ванильно, но сейчас в знакомом запахе маячит молочная нотка. Дима всхлипывает, когда пальцы Кирилла медленно, дразняше, касаются горячего подрагивающего отверстия, обводят, дразнят, прежде чем скользнуть внутрь. - К-Кирилл! - Диме явно хочется большего, но он так очаровательно краснеет, так умоляюще смотрит, как удержаться? От движений сперва одного, а затем и двух пальцев внутри бедра начинают подрагивать, да и всё остальное тоже не бездействует - извивается под щекотно ласкающей рукой. - Тшшш, сладкий. Я сейчас. Кирилл целует - коротко, извиняясь прежде чем наконец-то войти, всё так же медленно и бережно. Внутри, кажется, еще горячее, еще чувствительнее обычного, и Кирилл едва успевает напомнить себе, что сейчас его желание - не повредить ребенку. Он никогда не повредит своему ребенку... Кирилл снова целует, с наслаждением глотая стоны, срывающиеся с Диминых губ от каждого его движения. Он не ускоряется, продлевает удовольствие - и до чего же это сладко, голова идет кругом, и хочется продолжать и продолжать, наполнять Диму своей нежностью до предела, до краев. Вершина отзывается долгой лихорадочно-сладкой дрожью в распростертом под ним теле. Дима извивается, невнятно и счастливо стонет, обнимает благодарно, прижимая, вплавляя в себя, и затихает, умиротворенный. Кирилл знает, это ненадолго. Его любимая, сладкая ненасытная омега скоро захочет вновь. И Кирилл не откажет. Апрель летит по городу. Тает снег, солнце смеется на небосклоне, катаясь на облаках, словно на качелях. Дима смотрит на себя в зеркало, виден ли животик. И вдруг… - Кирюш, иди сюда. Дай руку. Кладет ладонь любимого альфы на живот и тот, замерев от удивления и восторга, чувствует толчки изнутри.