Жаркое лето

      Прозоровские добрались до Липок лишь к вечеру. Приехали дядюшка Борис Николаевич с супругой Натальей Гавриловной и их средние дети: сын Владимир (тот самый Володя, к которому много лет назад убежала играть маленькая Наденька) и дочь Евгения — в семье её все звали Женни.       Два года назад Володя окончил пансион при Калужской гимназии, и Борис Николаевич определил его в губернаторскую канцелярию. Служба пришлась Володе совсем не по душе. Куда больше он любил волочиться за хорошенькими женщинами, читать французские романы, бренчать на гитаре и фортепьяно да объезжать молодых лошадей. Но спорить с отцом ему и в голову не приходило. В университет Володя тоже не собирался: денег на это у семьи едва ли нашлось бы. Постепенно он привык к мысли, что им с Женни, как средним детям, всегда достаётся меньше внимания, чем старшим, на которых возлагают надежды, и младшим, вокруг которых вертятся ежедневные заботы. Это особенно сблизило брата с сестрой. Между ними давно возник свой маленький союз — полный насмешек, вечных споров и весёлой возни. Оба были упрямы, остры на язык и не любили уступать друг другу ни в чём.        При своём среднем росте Володя казался выше из-за худобы и стройности, но эта худоба не была болезненной — про такого говорят: ладно скроен, крепко сшит. И красавцем его бы не назвали, но его открытое подвижное лицо с высоким лбом, ясными и быстрыми карими глазами, с копной рассыпающихся тёмных волос неизменно притягивало взгляды, так что у женщин он почти всегда имел успех — ещё и потому, что и сам отличался к ним вниманием живым и зорким, часто высматривая незаурядное лицо в самом многолюдном обществе или, напротив, там, где, казалось бы, не случается интересных дам и девиц — в каком-нибудь трактире или на ярмарке.       За последние полтора года Павел и Володя неожиданно сблизились и стали часто писать друг другу, несмотря на разницу в возрасте и несходство характеров. Павел не раз ловил себя на мысли, что ему давно недоставало такого товарища — лёгкого на подъём, неглупого, но без привычки утомлять собеседника умничаньем. С Володей можно было и болтать часами, и молчать без неловкости. Потому Павел особенно обрадовался, когда, получив первый отпуск, Володя решил поехать вместе с семьёй в Липки, пожить там некоторое время и только потом отправиться в Москву.       В семнадцатилетней Женни на первый взгляд не было ничего примечательного, как в полевом цветке, который легко затеряется среди садовых роз. После нескольких минут разговора её можно было принять за барышню чуть жеманную, чуть капризную и вполне обыкновенную. Её тихий, с ленцой, голос и привычка опускать глаза многим казались признаками робости, кроткого нрава и девического недомыслия. Но в домашнем кругу эта маска спадала, открывая наблюдательность, острый насмешливый ум и точность суждений, редко свойственную столь юным девицам.       Павел разглядел это, когда ей едва исполнилось тринадцать, и тогда же с удивлением заметил её необычный, не свойственный пансионерке, круг чтения. Женни рано выучилась латыни, заинтересовавшись словарями и волюмами старшего брата Никиты, ныне служившего в Губернской прокурорской канцелярии. Подивившись выбору сестры, Никита поспешил дать ей вместо «Orationes» Цицерона «Sense and Sensibility», но нравоучительный английский роман Женни не увлёк. Зато она отыскала на верхней полке отцовского шкафа «De rerum natura».       Тайное чтение открылось случайно: Наталья Гавриловна, решив проверить успехи дочери в рукоделии, обнаружила старинный фолиант на самом дне корзины, под грудой спутанной шерсти и начатого шитья по канве. Лукреций был извлечен на свет божий двумя пальцами, словно сорная трава. К счастью, госпожа Прозоровская имела самое смутное понятие о его философском учении, и, не сделав дочери серьёзного внушения, просто запретила читать всё «лишнее» — потому что от такого чтения у девушек становятся длинные носы, а с длинным носом хорошего жениха не сыщешь. Куда полезнее, по мнению Натальи Гавриловны, присматривать за домом и хозяйством: это развивает здравомыслие и придаёт лицу свежий румянец — верный залог будущего семейного счастья.       Женни не спорила и больше не попадалась с философскими трактатами, зато вскоре попросила Павла прислать ей «Histoire de la Révolution française» Жюля Мишле. И целый список нот: она уже тогда много музицировала, выбирая довольно сложные вещи. Пансион был на соседней улице, Женни было позволено проводить выходные дома, и по воскресеньям она часами не отходила от рояля, жалуясь, что в пансионе фортепиано вечно расстроены.       Наблюдая за Женни, Аверин не раз ловил себя на размышлении о том, что делается за этим невинным взглядом, за этим белым гладким лбом…       Похоже, в Липках Женни сразу почувствовала себя на свободе. Ещё в дорожном запылённом платье, она вдруг выпрямилась и раскинула руки так, словно готова была броситься кому-то в объятия. Наталья Гавриловна тотчас одарила дочь предостерегающим взглядом: кому предназначается этот порыв, столь мало приличествующий молодой девице — пусть даже и среди родственников?       Но Женни обняла воздух, простор, всю раскинувшуюся перед ней картину старинного дома и цветущих клумб перед ним.       Здороваясь, Павел поцеловал её в щёку, и она, не справившись на ходу с затянутыми узлом лентами, просто сдвинула шляпку на затылок и легко и весело вернула ему поцелуй. Движения кузины были быстры и стремительны как всегда в те минуты, когда она не прибегала к роли медлительной, томной, задумчивой девицы. В белокурых её волосах, казалось, запутался ветер — дорожный, игривый, пахнущий майскими травами, и она внесла его вместе с собой в гостиную.       — Как ты повзрослела, Женни, — сказал Павел, отводя от её лица длинный выбившийся локон.       — Правда? — засмеялась она. — Я стала выше? Толще? Румяней? Белее?       — Выше — да, толще — нет, напротив, похудела. А что похорошела — не говорю, ты и сама это знаешь.       — Нет, не знаю, — прищурила глаза Женни и рассмеялась.       — Разве ты не смотришься в зеркало?       Тут их весёлую и легкомысленную болтовню прервали, и Женни отошла в сторону, теребя запутавшиеся ленты, но узел затягивался лишь сильнее, и тогда она одним сильным рывком разорвала его.

***

      В Липках сразу стало шумно и даже как будто тесно — так много эти четверо привезли с собою движения, любопытства, разговоров и смеха.       Антонина Марковна с самого утра ждала гостей. Она успела обойти все спальни, несколько раз заглянула на кухню и даже сама проверила, лежат ли в палисандровом ящике любимые сигары брата. За ней, точно тень, следовала Дарья Платоновна, то и дело доставая из кармана маленькую тетрадь и карандаш и делая короткие пометки.       На кухне повар требовал себе ещё помощников; горничные, закончив с комнатами, натирали зеркала, дверные ручки и подсвечники; в людскую тащили старые кровати для слуг Прозоровских. От Студёного ключа с самого рассвета возили воду — в доме ожидали бесконечных чаепитий и оттого запасались водою едва ли не втрое против обыкновенного.       Наконец хлопоты остались позади. За столом откупоривали шампанское, вынутое из серебряных ведёрок со льдом, пили за здоровье хозяев и гостей, не спеша сменяли блюда, и разговорам не было конца. Сначала обсуждали новости столичные, заграничные и политические, потом незаметно перешли к местным делам: кто женился, у кого крестины, кто уехал за границу, кто вернулся, что любопытного случилось на балу в дворянском собрании и хорош ли будет нынешний урожай.       Борис Николаевич был живого нраву, лицом и повадкой напоминал матушку, и Павел смотрел на него с невольной теплотой. Но слушал вполуха. Павел давно заметил, что дядюшка терпеть не мог людей, старавшихся во что бы то ни стало прослыть умниками, и потому сам в обществе держался с нарочитой лёгкостью. Между тем за его шутками и пустячными историями нередко скрывались и тонкая наблюдательность, и ум куда более серьёзный, чем можно было предположить. Вот и теперь он с жаром рассказывал о тяжбе соседа-помещика из-за ленты с жениного чепца. Эту ленту, занесённую ветром в реку, выловил учитель гимназии: он присвоил трофей себе, бантом привязал к гитаре и стал многозначительно намекать на подарок благосклонной красавицы. Рассказывая всю эту чепуху, Борис Николаевич поглядывал на родню весело, проницательно и остро.       — Чем же кончилось дело? — Антонина Марковна слегка прикрыла рот кончиками пальцев, уже предвкушая развязку.       — Бедняга едва не угодил к исправнику за дерзость и оскорбительные намеки, — Борис Николаевич с комичной серьёзностью развел руками. — Пришлось-таки нашему романтику принести и ленту, и глубочайшие извинения в адрес почтенной матроны.       — Но позвольте, — вдруг вмешалась Женни, подавшись вперед. — Что же в этой ленте такого особенного? Как можно было с уверенностью признать за нею proprietas? — Женни на миг осеклась, бросила на мать быстрый взгляд, и поспешила добавить: — Как можно было с уверенностью объявить её чьей-то собственностью? Мало ли в уезде шелковых лент!       Наталья Гавриловна лишь поджала губы, осуждая излишнюю горячность дочери. Мужчины же прекрасно поняли оговорку. Володя спрятал усмешку в салфетку, а Павел не удержался от улыбки: латинский термин из уст юной девицы прозвучал и неожиданно, и на удивление непринуждённо.       — В том-то и загвоздка, — весело взглянул на дочь Борис Николаевич. — На ленте была вышита монограмма, коей владелица метила решительно всё — от нитяных чулок до ночного чепца.       — Вот так и может занести ветер чепец за мельницу, — усмехнулся Володя, и матушка взглянула на него с молчаливым неодобрением, а Женни наморщила нос: каламбур показался ей весьма сомнительным.       Женни села к роялю. Пробежала пальцами по клавишам, пробуя звучание, и заиграла сонату Гайдна. На середине фразы она сбилась, нетерпеливо топнула в пол носком башмачка и начала снова — на этот раз твёрдо и уверенно.       — Не сыграть ли нам, Павел? — Борис Николаевич кивнул в сторону малой гостиной, где был выдвинут на середину бильярдный стол.       Аверин охотно принял вызов. Они перешли в светлый зал, где на подоконниках алела герань, а над столом низко спускалась тяжелая бронзовая люстра. На свежем зелёном сукне уже были приготовлены шары слоновой кости и лежали два кия.       — Я думал, не застану тебя в Липках, ты к невесте в Москву поскачешь, — заметил дядюшка, натирая кий мелом.       — Мы условились, что я приеду в Озёрное, — сказал Аверин.       — Ах, вон что… Значит, старая княгиня Елена Евгеньевна туда не пожалует. Во всяком случае, пока. Это неплохо: меньше будет влезать в дела внучки.       Аверин только повёл плечом. Он нагнулся к столу, балансируя вес и выбирая угол удара. Абриколь! Шар ударился о борт, отскочил и ловко загнал другой шар в лузу.       Из большой гостиной доносилась шубертовская «Фантазия фа минор» в четыре руки.       — Неужели её влияние так велико? — спросил Павел. Это начинало его неприятно удивлять. При живых родителях Полины слишком многое в разговорах о её судьбе почему-то упиралось в старую княгиню.       Очередной шар завертелся волчком, но в лузу не соскользнул, а откатился.       Прозоровский принялся нацеливать свой кий.       — Точно сказать не могу, хоть волей обстоятельств многое знаю об этой семье. Но то, что старая княгиня особенно благоволит внучке, — это правда.       Павел уже это слышал давеча от тетушки — и теперь начинал чувствовать тут какую-то странность.       — И все же она не приедет в Озёрное? — переспросил он. — Отчего?       Прозоровский ударил по шару, дождался, пока тот глухо стукнется о борт, и лишь тогда ответил:       — Во-первых, не поедет она туда, где собирается молодёжь, уж очень не любит ни танцев, ни игр, ни застолий.       — Стало быть, она не отличается гостеприимством?       — Пока она была молода, то не случалось ни одного бала, где бы она не блистала и красотой, и манерами. Но потом появились другие красавицы — помоложе. Сначала одна, потом ещё… А там и целый рой. А потом… Каков массэ, а? — воскликнул Прозоровский, сделав действительно мастерский удар.       — Excellent, mon oncle, — несколько рассеянно откликнулся Павел. — А что же потом?       — Потом? Потом — время, мой друг. Княгине исполнилось и сорок лет, и пятьдесят, а теперь и вовсе за шестьдесят. Но она до сих пор не может смириться с тем, что перестала быть первой красавицей. И не желает ни видеть, ни принимать то, что преподносит ей эту печальную истину.       — Потому и не выносит тех, кто моложе и красивее её?       Теперь Борис Николаевич ударил не прямо, а с обходом, через борт, и шар, описав дугу, медленно вкатился в лузу.       — Именно. Дошло до того, что в её доме не развешаны зеркала, а у камеристок хранится лишь одно, и они, помолясь Николаю Угоднику, подносят его княгине, закончив её туалет. И если ей что-то не понравится — в доме бушует настоящий ураган. Поговаривают, что по просьбе бедных девушек управляющий постоянно пишет в Италию, ищет мастеров, способных сделать зеркало, которое показывает всякого, кто в него смотрится, моложе и краше.       — Не бывает таких зеркал, — усмехнулся Аверин.       — Одно всё же есть.       — Вот как! И где же? — воскликнул Аверин, да с таким изумлением, что у дядюшки дрогнула рука, и шар пролетел мимо.       Прозоровский сожалеюще крякнул и отступил от стола, пропуская племянника. Но Павел медлил, ожидая ответа.       — Есть, — повторил Борис Николаевич. — Полина Дмитриевна Черкасова — вот это зеркало. Она очень похожа на бабушку в юности. Старуха видит в ней себя и оттого так особенно опекает. А внука, напротив, терпеть не может. И это вторая причина, по которой она не приедет в ближайшее время в Озёрное.       — Я не знаком с братом Полины, слыхал лишь, что он учился где-то за границей. И теперь живёт там же… Да, Полина говорила, что его вскоре ждут в Озёрном. Ему лет двадцать?       — Кажется, двадцать два или двадцать три. Он учился в Германии, потом уехал в Италию… С ним случилось наследственное несчастье.       Павел отвлёкся от игры:       — Что за несчастье?       — Не беспокойся, друг мой, Полины Дмитриевны если и коснулась эта напасть, то самым незначительным образом. Во всяком случае, на её красоте и здоровье это никак не сказалось, а уж на приданом — тем более. — В тоне Бориса Николаевича прозвучала не только добродушная насмешка, но и какая-то глухая, тоскливая досада.       — Что такое, дядюшка? — уже всерьёз обеспокоился Аверин. — Говорите прямо. Что за экивоки, в самом деле!       — Видишь ли, Павел, что для одного дар Божий — для другого преступная блажь. Или предмет зависти. Имел ли ты честь слышать, как поёт княгиня Черкасова?       — Что? Как поёт Анна Львовна? Ни разу не слыхал. — Прозоровский многозначительно кивнул. Аверин счёл нужным добавить: — А Полина поёт премило. Мы с ней пели дуэтом.       — Премило, — усмехнулся Борис Николаевич. — Именно. Премило.       Дверь отворилась, на пороге возник лакей:       — Барыня просят пожаловать на террасу чай пить.       Прозоровский махнул рукой, лакей с поклоном попятился и затворил дверь.       — Давай, Павел, доиграем. Не бросать же партию.       Выиграл Борис Николаевич, с чем Аверин его и поздравил. И тут же возобновил прерванную беседу:       — Так что же с пением княгини Черкасовой?       — Да что ж… Вряд ли мы его услышим, мой друг. А мне довелось однажды — в молодости, когда ей было лет семнадцать. На музыкальном вечере у Розановых пела она арию Клеопатры… Никогда прежде — и никогда после — не довелось мне услышать ничего подобного. И уже не доведётся.       — Но почему? И что вообще это значит?       Борис Николаевич помолчал, постукивая пальцами по зелёному сукну.       — Природа одарила Анну Львовну Бестужеву редкой красоты голосом. И она даже замыслила петь в оперном театре, что для девушки ее круга граничит с непристойностью. А потом случилось так, что ей пришлось выбирать между пением — прошу заметить, не пением со сцены, а пением даже в семейном кругу — и князем Черкасовым. Анна Львовна выбрала князя. А вместе с ним — и условие, поставленное его матерью.       — Позвольте… Ей что, запрещено петь для какой бы то ни было публики?       — Да.       — Но почему? Поют в своём кругу даже члены царской семьи, если имеют голос и слух.       — И даже если не имеют — семейное музицирование снисходительно.       — Тогда я решительно ничего не понимаю.       — А ты не догадываешься, кто выдумал это условие?       — Старая княгиня?       — Разумеется. Она согласилась принять в семью барышню, чей голос не имел равных, — но лишь при условии, что этот голос умолкнет.       Аверин вдруг почувствовал редкую для него вспышку раздражения и злости.       — Чёрт знает что! — воскликнул он. — Если даже когда-то пришлось уступить этому безумному требованию — зачем продолжать теперь?       — Анна Львовна дала слово.       — И неужели с лёгкостью?       — Не знаю. Знаю лишь, что она была очень влюблена в Дмитрия Черкасова.       — А как к этому отнеслась семья Анны Львовны?       — Бестужевы были счастливы, что дочь одумалась и не позорит древний род стремлением податься в актёрки: оперное пение они расценивали не выше обычной службы в театре, которая не пристала родовитой дворянке. Entre nous soit dit — ils ont eu ce qu'ils voulaient.А то, что будущая свекровь потребовала у Анны Львовны такую жертву, и будущий супруг с матерью ничуть не спорил — может быть, Бестужевы и не знали. Я бы никогда… Впрочем, речь не обо мне.       Приоткрылась дверь, в гостиную заглянула Женни:       — Папа́, Поль, вас заждались за столом!       — Скажи, что мы идём, — поспешно откликнулся Борис Николаевич.       Но Павел, прежде чем покинуть гостиную, решил довести разговор до конца:       — Дядюшка, вы сказали, что старая княгиня недолюбливает своего внука — брата Полины. Но чем он ей не угодил?       — Талантом!       — Каким?       — Говорят, отменно рисует чуть ли не с пелёнок. А таланты в этой семье приносят несчастья своим обладателям. Но нельзя сказать, что они сами не накликают бед на свои головы: юный Мишель Черкасов, будучи лет пятнадцати от роду, написал бабушкин портрет, поражающий не только мастерством, но и сходством… Додумай сам, мой друг!       Аверин невольно рассмеялся:       — Ах, воображаю!       — Да-с… Но идём чай пить!       Они направились к двери, ведущей на террасу, но у самого порога Прозоровский слегка придержал племянника за локоть:       — Дам тебе один совет: будь осторожен с молодым князем Черкасовым. Сам я видел его лишь ребёнком, это было прелестнейшее дитя, но дитя выросло, и, по слухам, ввязаться с ним в дуэльную историю легче лёгкого.       — Он так вспыльчив?       Прозоровский пожал плечами:       — Не знаю. Слыхал лишь, что с трудом удалось уладить несколько малоприятных происшествий. И все, кто имел несчастье с ним столкнуться, потом сильно жалели об этом.       — То есть? Что за ущерб он им нанёс?       — Вроде бы ранил только двоих, да и то несущественно, но… не буду говорить о том, чего не знаю. Однако тебя предупреждаю. Мне известно, что ты отменный стрелок — значит, тем более будь осторожен: тебе сейчас нужно думать не только о себе.       — Что ж, спасибо за предупреждение. Последнее, чего бы мне хотелось перед свадьбой — это дуэльная история.       Борис Николаевич задумчиво покивал головой и вдруг спросил:       — Ты счастлив?       Павел не вполне понял, к чему этот вопрос, но поскольку задан он был серьёзно и будто бы даже без привычной дядюшкиной иронии, ответил:       — Я спокоен и доволен. Same thing, isn't it?       — Это даже лучше: счастье слишком остро и слишком мимолётно.        Дядя и племянник наконец-то заняли свои места за столом, наблюдая, как из кухни выносят одно блюдо с миндальным рулетом, а другое с ромовой бабой. Антонина Марковна принялась разливать чай.