Жаркое лето

      С полудня субботы Аверин почти не выпускал из рук брегет.       Подобное нетерпение было ему несвойственно, однако мысли об Озёрном не отпускали. Добралась ли Полина благополучно? Не занемогла ли в дороге?       Посылая нарочного, Павел почти не сомневался, что навстречу тому уже скачет гонец от Черкасовых. Если они приехали ещё накануне, то вполне могли отправить человека с известием. Но миновали два часа пополудни, а от Черкасовых вестей не было — как, впрочем, и самого Ефима, посланного в Озёрное.       Павел давно научился переносить неизвестность и не раз убеждался, что волнение преувеличивает опасность. Но после разговора с дядюшкой мысли о семье Черкасовых не давали ему покоя. Он и сам не сумел бы толком объяснить, отчего чувствует тревогу. Но теперь ему начинало казаться, что за сомнениями тётушки, за разговорами о старой княгине скрывается нечто такое, чего он пока ещё не понимает.       Елену Евгеньевну Черкасову он видел в раннем детстве и почти не помнил, как она выглядела и как держалась. Теперь же, по рассказам, она представлялась ему карикатурной деспоткой, достойной то ли комедии господина Загоскина, то ли, — если уж делать комплимент, — самого Мольера. И всё же Павел не верил, что власть её заходит так далеко. Как бы ни старалась княгиня удержать внучку возле себя, решать судьбу дочери должен был прежде всего князь Дмитрий Фёдорович. Да и Анна Львовна Черкасова — при том, что он теперь о ней знал, — вовсе не походила на безмолвную и безвольную статую.       Чтобы скоротать время, Павел позвал Володю искупаться. Тот было вздумал седлать коня, но Павел заявил, что знает короткую дорогу через овраг, и пешком они доберутся быстрее.       — Признаться, я ожидал, что ты привезёшь мне какой-нибудь роман, — сказал Володя, когда они начали спускаться вниз.       — Не нашёл ничего нового в твоём вкусе, — ответил Павел. — А всё прошлогоднее, полагаю, тобой уже прочитано. Тётушке я привёз Диккенса и Остин, дядюшке — новый роман Троллопа, «Barchester Towers».       — Что за Троллоп? И о чём пишет?       — Что-то о духовенстве, о церковных интригах. Но, говорят, весьма остроумная сатира — потому и выписал для дяди.       — Скучища, должно быть! — тут же составил рецензию Володя. Сам он предпочитал либо биографии знаменитых людей, либо фривольные французские романы и уверял, что, в сущности, это почти одно и то же.       На обратном пути Аверин ещё издали заметил всадника и с его приближением узнал пшеничные кудри и пёструю рубаху Ефима. Вскоре тот, с жадностью выпив полкувшина воды, докладывал о своём вояже:       — Да ништо, барин, нету ещё господ. Приехал я рано, а управляющий уж на полях…       — Где ж рано, если на полях, — насмешливо перебил Аверин. — Поди, завернул куда по дороге?       — Вот Христом-богом, никуда, барин. Только по надобности раз остановился…       — Ладно, говори же, что узнал.       — Вот я, чтоб с пустыми-то руками не ворочаться, ждал управляющего, ждал, уж так ждал…       — И что ж?       — Дождался!       — И? — начал терять терпение Аверин.       — Так он и говорит: не приехали ещё господа из Москвы. Зато молодой барин приехал, из городу Риму, говорит, прямиком из городу Риму, и привёз, говорит, из самого городу Риму…       — Погоди ты с Римом! — воскликнул Аверин уже сердито. — Что о княжне Черкасовой известно? Здорова ли она?       — Княжна-то здорова, да модистка захворала.       — Что за модистка?       — А леший её ведает, что за модистка: с Кузнецкого мосту какая-то.       — Говори яснее, Ефим. При чём тут модистка?       — Так управляющий ихний, немец этот, как бишь его, Шу… Жу… Жуль… — Ефим собрал на лбу складки, припоминая заморскую фамилию.       — Шульц, — нетерпеливо подсказал Аверин.       — Как есть Жульс, барин, истинный Жульс — так этот Жульс и сказал, что барышне платье не дошили, а всему виною модистка: захворала бестия как раз на правом рукаве — так пришлось отложить шитьё дня на три, а то и на неделю. Так велел и передать: скажи ихнему сиятельству графу, что ожидают приготовления всего гардеробу, и он, то бишь сам Жульс, поедет за письмами господ для родни и соседей, а как будет вам письмо от барышни, то Жульс самолично пошлёт человека и вам доставит.       Утомившись столь долгой речью, Ефим рукавом отёр вспотевший лоб, и Аверин отпустил его восвояси. А через несколько минут, направляясь в беседку, застал его возле горничной Стеши, выбивающей на солнцепёке перину и подушки. Стеша уже уронила длинный прут, потому что Ефим насовал ей в руки пряников и сушек, и, краснея, глядела, как тот достаёт из-за пазухи слегка помятый, но не утративший своей прелести жемчужно-белый цветок — насколько можно было определить издали, оранжерейную камелию.       — Ой, — пуще зарделась Стеша. — Экое диво! Где ж ты взял его?       — Для тебя, Степанидушка, я не цветок — звезду серебряную с неба достану, — горячо заверил Ефим.       Стеша быстро разложила пряники и сушки по карманам и взяла цветок, сунула нос в тугие лепестки.       — Ай и не пахнет ничем, — заметила она. — Нет, лимоном чуть пахнет.       — Он не для запаху — для красоты. Ты к ленте на волосах его приладь. Или в плошку с водою пусти — поплывет, ровно лебедь.       Аверин решил, что настало время антракта в сей галантной пасторали:       — Ефим, иди сюда!       — Ой, барин! — вскрикнула Стеша, от смущения прикрыв левой ладошкой рот, а правой прижимая камелию к груди, словно желая её спрятать в складках блузы.       — Ты, Стеша, занимайся своим делом. А цветок в воду поставь, — распорядился Аверин и взмахом руки поманил за собой Ефима, на лице которого показался какой-то туман.       — Откуда этот цветок? — холодно осведомился Аверин.       — Виноват, барин: завернул по дороге в лавку, тут ведь совсем недалеко, не счесть за крюк…       — Знаю, где эта лавка. Но в лавке цветами не торгуют.       — Я там пряников купил для Стеши.       — Где взял цветок? — с такой сталью в голосе повторил Аверин, что перепуганный Ефим вжал голову в плечи.       Предположение, что его дворовый, дожидаясь управляющего, изловчился и стащил цветок из черкасовской оранжереи, наполнило Павла одновременно стыдом и гневом. Ефим молчал, косясь в сторону Стеши, которая изо всех сил старалась обхватить руками обе подушки, — и это только укрепило Аверина в подозрениях.       — Говори! И только попробуй соврать. Если украл — признавайся сразу.       Когда Стеша с подушками и цветком отошла на такое расстояние, чтобы ничего не слышать, Ефим заговорил, торопливо крестясь:       — Христом-богом, барин, я и хлебной крошки сроду не крал. Я его купил.       — Да где ж ты мог его купить, что ты врёшь!       — У Жульса и купил. Цельный гривенник этому нехристю за него отдал!       — Как так?       — А он велел садовнику набрать пук цветов, чтобы молодому князю в комнату поставить. Несёт, стало быть, садовник букет, и так уж мне этот беленький в душу запал — чисто голубка Стеша… Мы ведь, барин, тоже красоту понимать умеем… Спросил я, как бы мне такой цветок заполучить. Жульс мне его и продал. Ну и ладно, что не даром — для Стеши не жалко…       У Аверина отлегло от сердца; он рассмеялся, весело глядя на дворового Ромео.       — Ладно, ступай, — сказал он. — Нет, погоди. Вот тебе двугривенный.       — Премного благодарен, благодетель вы наш, — поклонился чуть не до земли обрадованный Ефим. — Я не то чтоб дурным делом заниматься, я жениться на Степаниде желаю, ежели на то будет ваша воля.       — Поговорим ещё. И ты ей не такие цветы дари, а ромашки — они обещают счастье, а вовсе не камелии. И тратиться на них не нужно.       Для Ефима это была чрезмерно сложная материя, но он лишь послушно склонил голову, крепко сжимая в кулаке полученную монету.       — Ступай, — повторил Аверин. Но когда Ефим повернулся, чтоб идти, Аверин ещё раз остановил его: — А что же, молодого князя Черкасова не было в Озёрном, когда ты приезжал туда?       — Не было. Сказывали, он за реку к цыганам уехал.       «Что за семейство оригиналов! — с некоторым юмором подумал Павел, возвращаясь в дом. — Сумасбродная бабушка, убирающая из дома все зеркала, чтобы обмануть старость, а на деле — саму себя; обладательница оперного голоса, давшая обет никогда не петь для слушателей; юноша с талантом художника и вспыльчивым нравом, который, едва ступив на порог родового поместья, уехал к цыганам».       Впрочем, о последнем Павел не мог судить верно: он никогда его не видел, а по обрывочным рассказам можно было составить самые противоречивые портреты. Но во всех сквозили черты, не внушавшие ему симпатии: горячность, самоуверенность и то тщеславие, которому так легко поддаются даже посредственные таланты.       «В конце концов, мне до него и дела нет, — подвёл итог размышлениям Павел. — Как, по правде сказать, и до всех остальных. Родня жены, конечно, имеет своё влияние, но границы следует обозначить сразу — а то хлопот не оберёшься. Обвенчаться в конце августа, после Успения — и тотчас в Италию».       Он вспомнил, как сияли глаза Полины, когда он рассказывал ей о Венецианском карнавале, пейзажах берегов Тирренского моря, о жизни в Риме, — и ощутил прилив радостного предвкушения.       «Как знать, может, брат Полины и окажется полезен своими знакомствами в тех краях… Хотя если он ведёт исключительно рассеянную жизнь — проку от него будет немного».       После душного жаркого дня под вечер прошёл короткий дождь. Теперь воздух на террасе стал свежим и влажным; от цветников тянуло запахом мокрой земли, ирисов и молодой зелени. На клумбах расправили лепестки анемоны — белые и густо-пунцовые, ещё тяжёлые от дождевых капель. Где-то в саду лениво стекала с листьев вода, а над потемневшими липами уже начинал сгущаться прозрачный синий сумрак.       Ужин снова накрыли на террасе, и Павел, сам не зная отчего, был в этот вечер особенно оживлён. Он рассказывал о своих путешествиях — о дорогах, гостиницах, случайных встречах, о шумных итальянских площадях и немецких трактирах, — и все слушали его с удовольствием.       — Ах, как бы я хотела побывать в Париже, — вдруг воскликнула Женни, поднимая глаза куда-то вверх, словно её мечта и впрямь была там, высоко над тёмным садом.       — Выйдешь замуж и непременно съездишь туда с супругом, — сказала Наталья Гавриловна.       — Ах, maman, это так скучно, — вздохнула Женни.       — Что скучно? — удивилась Прозоровская.       — Сначала выйти замуж, а потом в Париж, — сказала Женни. — Лучше бы сначала в Париж, а потом замуж.       — За француза, что ли, собралась? — комически нахмурилась Наталья Гавриловна.       За столом рассмеялись.       — Нет, — коротко ответила Женни.       И вдруг замолчала, приняв тот задумчиво-отрешённый вид, за которым порой уже невозможно было понять, шутит она или говорит всерьёз.              Павел рассказал давешний случай о цветке, который Ефим привёз для горничной, и разговор снова свернул на лёгкие, пустяковые темы.       На другое утро Аверин проснулся поздно. Сквозь сон он сперва услышал приглушённые голоса за дверью спальни.       — Почивают, говорю ж тебе. Не велено будить, — вполголоса убеждал кого-то Егор.       В ответ раздалось торопливое бормотание Ефима, но слов было не различить.       Павел открыл глаза. Сквозь неплотно задёрнутые занавески уже пробивался яркий солнечный свет; где-то внизу хлопнула дверь, со двора донесся стук копыт и фырканье лошадей.       — Егор! — позвал он. — Что там такое?       Камердинер тотчас заглянул в комнату:       — Ефим говорит, вам письмо привезли-с.       — От кого?       — Не могу знать. А посыльный велел непременно вам в собственные руки передать.       Павел сразу сел на постели.       — Хорошо! Неси одеваться.       Он поднялся и, всё ещё чувствуя приятную тяжесть сна, налил из кувшина воды в фарфоровую миску.       Егор отдёрнул занавески. Сноп солнечных лучей ударил прямо в комнату — и рассыпался бликами по полу, по смятому покрывалу, по тёмному дереву мебели. Павел невольно зажмурился, потом охотно подставил умытое лицо утреннему теплу.       — Где посыльный?       — Внизу дожидается.       Павел быстро натянул свежую сорочку, ещё пахнущую льняным полотном и лавандой, накинул лёгкий летний сюртук и почти бегом спустился вниз по лестнице.