Жаркое лето

      Узнав почерк Полины, Аверин тотчас сломал печать и развернул листок дорогой почтовой бумаги.       Это было безукоризненное письмо невесты к жениху — написанное по-французски, сердечное, но вместе с тем сдержанное и полное достоинства, как и подобает благовоспитанной барышне из знатного семейства. Полина объясняла отложенный приезд в Озёрное почти теми же причинами, о которых уже сообщил Ефиму управляющий, только куда деликатнее и изящнее. Концовка письма была столь очаровательна и любезна, что Павел невольно улыбнулся: подобные фразы, вероятно, кочевали уже не первый год из письма в письмо всех аристократических невест — с тех самых пор, как были однажды напечатаны в приложении к Journal des Demoiselles.       — Я немедленно отвечу, — сказал Аверин. В голове уже складывалось начало фразы: «Votre lettre est ravissante…».       Но тут посыльный подал ему ещё одно письмо. Оно было на простой синей бумаге, вроде той, на которой лавочники присылают счета: наискось оторванный листок, сложенный вчетверо и наскоро запечатанный. Павел развернул письмо — и с первых же строк внутренне насторожился, как перед серьёзным разговором.       «Я в отчаянии…» — было написано неровно, крупными буквами, как будто в большой спешке, совсем не так, как первое письмо, которому несомненно предшествовал черновик. Было ясно, это письмо диктовали не светские приличия и не чувства, а спешка, тревога и настоятельная необходимость.       Павел тщательнее разгладил листок и буквально впился в него глазами. «Я в отчаянии, и мне ничего не остаётся, как прибегнуть к вашей помощи, ибо никому другому не могу довериться так, как вам. Смею надеяться, что вы не откажете мне. Я совершенно истерзана сомнениями и дурно спала уже несколько ночей…»       Павел нахмурился. Одна за другой возникали неприятные догадки — прежде всего связанные со старой княгиней. Следом его мысль перескочила на Сабурова: не приехал ли он вдруг и не расстроил ли княжну своим визитом? Если так — следовало ехать в Москву немедленно.       Павел глубоко вздохнул и продолжил читать: «Мне необходимо найти выход из мучительного положения неизвестности, и моё спокойствие и дальнейшие планы теперь зависят от того, что вы мне сообщите…»       Новое предположение осенило Аверина: не наговорили ли чего Полине о нём самом? Таких блюстителей чужой нравственности и попечителей богатых невест в свете было предостаточно. Что ж, если в таком случае Полина, не слушая лишних сплетен, обратилась прямо к нему — это говорит о её благородной прямоте.       Он вернулся к письму: «Дело касается того платья, в котором я с вами танцевала на балу у князя Шаховского в последний день масленицы перед вашим отъездом в Петербург. Как вы помните, на корсаже платья была приколота белая роза из тафты и дюшеса с жемчужиной в сердцевине. Поскольку платье я уже надевала на бал, его я более носить не буду, и я велела горничной снять розу для моего нового платья, к которому она подойдёт гораздо более, и уже под цветок изготовлены листья из кремового атласа. Но Даша клянётся, что когда укладывала мои платья, отправленные из Москвы в Озёрное, то описанной мной розы не видела. Не могу сказать, что моя горничная нерасторопна, я бы иначе не потерпела её возле себя, но она могла в спешке ошибиться…»       Аверин снова пробежал письмо глазами, полагая, что не всё в нём разобрал. Огорчение и тревога Полины были очевидны, однако он по-прежнему не мог взять в толк, что именно довело её до отчаяния и бессонницы. Перечитав письмо ещё раз и не найдя ничего, что он, взволновавшись, мог упустить из внимания, Павел перевернул листок: «Но всего ужаснее, что из той же ткани, что была изготовлена роза, уже сшита оборка, и более нет ни вершка на новый цветок. Как только mlle Brisson сможет работать, мой toilette должен быть закончен, но если не будет найдена роза, следует принять важное решение о перемене фасона…»       Павел поймал себя на том, что кусает губы, сдерживая улыбку. Бог мой, что за переполох из-за лоскута шёлка! И чего-чего он ни передумал за эти две минуты!       «Прошу прощения за налагаемые на вас заботы, но не откажите мне в просьбе, ибо я не вижу резонов обратиться к кому-либо в поместье — там никто не видел этого платья и может спутать его с другим. Съездите в Озёрное, где по моему распоряжению управляющий г-н Шульц предоставит старшей горничной Анфисе мой le coffre. Анфиса покажет вам платья, а вы, узнав известное вам, либо обнаружите розу на нём, либо, увы, убедитесь в её отсутствии. Если роза есть, распорядитесь немедленно переслать её мне, и г-н Шульц исполнит всё в точности. Если же нет, то ничего не сообщайте, это будет знаком, что цветок не найден».       — Почему сразу не отдал оба письма? — строго спросил Аверин у нарочного.       Тот нисколько не смутился:       — То было первое письмо, а это — второе. Так и велено было передать: сперва первое, а потом второе.       Павел не стал больше расспрашивать. Велев посыльному подождать, он поднялся к себе и быстро написал ответ по-французски, уверяя княжну в нетерпеливом ожидании скорой встречи и полной готовности немедленно исполнить её просьбу.       Мысль о поездке в Озёрное неожиданно развлекла его.       Само поручение Полины казалось ему не особенно хлопотным. Аверин почти не сомневался, что в случае неудачи несколько подарков из Петербурга быстро примирят княжну с утратой злосчастной розы.       Сейчас его занимало другое: отчего Полина ни словом не упомянула брата? Вероятно, за годы разлуки она так от него отвыкла, что обратиться к нему с подобным поручением — да ещё касавшимся платьев и украшений — казалось ей неловким.       «А может быть, он таков, что с ним ни о чём и не сговоришься», — заключил Павел и велел подавать кофе и закладывать коляску.       После завтрака Антонина Марковна и Прозоровские отправились к реке. В доме сразу стало тише. Горничные, дождавшись ухода господ, принялись за работу в комнатах: слышался шелест перестилаемых простыней, короткое шарканье волосяных щёток по паркету и негромкий, осторожный перестук фарфора в буфетной.       Женни уже успела уйти вместе со всеми, но вскоре снова вбежала в переднюю: она забыла зонтик. Ее лёгкое светлое платье шуршало на ходу, а широкая соломенная шляпа сбилась набок.       В эту самую минуту Павел как раз спускался с лестницы, натягивая перчатки.       — Ты куда-то едешь, братец? — спросила Женни.       — В Озёрное.       Лицо её мгновенно оживилось.       — Значит, Черкасовы уже приехали? — обрадованно воскликнула она. И ей, и Володе недоставало общества сверстников. Оба с нетерпением ждали, когда в соседнем поместье начнётся летняя жизнь с её музыкальными вечерами, верховыми прогулками, шарадами и прочими деревенскими развлечениями.       — Нет. Вернее, приехал только молодой князь.       — Он что же, пригласил тебя? Тебя одного? — удивлённо приподняла брови Женни.       — Нет. Я, вероятно, его даже не увижу. У меня дело к управляющему Черкасовых.       — Какое дело?       Павел слегка улыбнулся:       — Спешное.       — Вот как? — ещё больше удивилась Женни.       — Я сегодня же вернусь, — пообещал Павел.       Женни посмотрела на него с любопытством:       — Возьми меня с собой, Поль!       Она сказала это так быстро и горячо, будто уже мысленно сидела в коляске.       Но в эту минуту лакей распахнул дверь перед Натальей Гавриловной.       — Женни, ты где пропала?       — Maman, Поль едет в Озёрное! — немедленно объявила Женни. — Прошу вас, отпустите меня с ним!       — Павел, ты уезжаешь? — Прозоровская перевела взгляд на Аверина.       — Я ненадолго, тётушка. Я еду по делу.       — Ах, понимаю: уже Черкасовы прибыли из Москвы, — сдержанно улыбнулась Наталья Гавриловна.       — Ещё нет, — сказал Павел. — Я еду по делу к их управляющему.       — В таком случае, Женни, тебе совершенно незачем туда ехать, — заявила Прозоровская.       — Но почему же, maman?       — Что это ты выдумала, моя дорогая? Надо различать деловой визит и светский. Да и кто станет тебя там принимать? Ты же слышишь: Павел едет к управляющему.       В вопросах приличий Прозоровская руководствовалась не столько суровостью, сколько убеждённостью, что правила существуют ради порядка и здравого смысла.       Павел и сам не взял бы теперь Женни с собой и потому был даже благодарен тётушке, избавившей его от дальнейших уговоров.       А на Женни, похоже, напал стих упрямства.       — Ах, maman, я же никому не помешаю! — воскликнула она. — Это совсем недалеко, почти прогулка. Папа́ с Володей ушли удить рыбу, вы с тётушкой рассуждаете о сушёных грибах, вареньях и мочёных яблоках — а мне прикажете чем заниматься?       — А тебе, милая, следует всё это записывать в книжечку — чай, пригодится, — наставительно заметила госпожа Прозоровская, и Женни возвела очи горе с таким выражением, в котором смирения было куда меньше, чем насмешки.       — О да! Новейший альбом: гербарий из петрушки и советы по опоросу. Я перевяжу его розовой лентой.       — Не говори вздора, — строго сказала Наталья Гавриловна. — Если тебе нечем заняться, будешь сегодня разливать чай.       Вошёл кучер Антипыч и доложил:       — Барин, у коляски рессора лопнула. Тарантас прикажете закладывать?       — Нет, к чему мне тарантас. Верхом поеду.       Разочарованная Женни отгородилась от Павла кружевным зонтом, но потом сменила гнев на милость и, когда он вскочил в седло, помахала ему рукой.       — Барин! — окликнул кучер, и Аверин придержал коня:       — Говори, Антипыч: что там ещё?       Кучер понизил голос:       — Вы бы, барин, через лес не ездили.       — А что так?       — Слыхал я: пошаливают.       — Разбойники, что ль, какие завелись?       — Сказывают, на приказного напали, что мимо наумовского леса ехал. И на дьячка одного.       — Не тревожься, Антипыч. Пистолет при мне. Да и лесом я не собираюсь.        Через лес ездили только те, кто очень спешил или хорошо знал дорогу. Павел помнил лишь густой ельник да глубокие овраги, а какие нынче там протоптаны тропы — Бог весть, ведь годы прошли.       Аверин выехал на дорогу и направил коня ближе к деревьям, чтобы держаться в их тени: солнце уже поднималось к самому зениту.       Теперь, оставшись один, Павел наконец понял, что смутно тревожило его всё утро. Полина несколько раз повторила в письме, что он непременно узнает платье, в котором она танцевала с ним на балу в прощёное воскресенье. Но стоило ему попытаться вызвать это платье в памяти — и перед ним возникала сама Полина: её улыбка, блеск глаз, лёгкий поворот головы, нежный румянец на щеках. Он даже почти чувствовал под ладонью её талию, затянутую гладким шёлком. Шёлк этот был светлый — но какого именно оттенка?       Павел нахмурился.       За время ухаживания он видел Полину во множестве нарядов: белых, розовых, палевых, бледно-голубых — всех этих воздушных цветов, которые так шли юным незамужним девушкам. Платья менялись, украшались кружевами, лентами, цветами, но сама Полина неизменно казалась ему прелестной.       А вот как выглядело именно то платье — он уже не мог бы сказать с уверенностью.       «Кажется, оно было светло-розовым… Или сиреневым?.. — Павел даже на миг зажмурился, стараясь восстановить в памяти тот вечер. —       Перчатки — белые…»       Он вспомнил тонкую руку княжны у себя на плече.       «У корсажа были кружева… — Павел вздохнул. — Роза из лент?»       Нет, он не мог вспомнить никакой розы.