Жаркое лето

      Озёрное было куда обширнее Липок. Оно раскинулось от берега реки Дымки через равнину с тремя озёрами и упиралось в лес — предмет споров нескольких поколений Черкасовых и Наумовых. Спор разрешился лишь при деде княжны Полины, причём враждующие соседи, хоть и не были довольны разделом лесных угодий, умудрились не рассориться окончательно, а, напротив, пришли к некоему подобию согласия. Наумовы, хотя и уступали Черкасовым в родовитости, по части упрямства и самолюбия не знали себе равных — за своё держались цепко и отвоёвывали его с тем упорством, которое считалось у них фамильной доблестью. Павел смутно припоминал, как ныне покойный отец молодых Наумовых приезжал в Липки и вёл долгие беседы с дедом Павла, рассказывая о своей тяжбе, и его голос гремел воинственными нотами.       А ещё вспомнилось, как прочили венцы Павлу Аверину и Машеньке Наумовой, когда они были ещё подростками. Но двенадцатилетний Павел тогда грезил совсем не о Маше, а был тайно и безнадежно влюблён в её старшую сестру, восемнадцатилетнюю Юлию — ныне уже мать большого семейства. Первая страсть мучила и требовала выхода, однако Павел отлично понимал: рядом с этой цветущей античной богиней он выглядит в лучшем случае пажом, которому снисходительно дозволят носить зонтик или веер. Нет, это решительно никуда не годилось! Нужно было во что бы то ни стало задеть воображение Юлии, явиться ей в ином свете. И средство ему буквально подвернулось под руку: это бы томик Шелли, уже неделю ночевавший у изголовья. Энглезированное семейство Прозоровских для воспитания детей нанимало нанимало исключительно британских nanny, и графиня Аверина, урождённая Прозоровская, не отступила от этого обычая. В свои двенадцать Павел владел английским куда свободнее, чем французским или немецким: нэнни Джейн Буль, любовно прозванная Булочкой, обучила его этому языку с младенчества, а учителя французского и немецкого появились в доме позднее.       Сейчас Павел лишь рассмеялся, вспомнив тогдашнюю дерзость — написать стихи по-английски и показать их Юлии Наумовой, выдавая за сочинение некоего таинственного анонима, якобы найденное в сборнике стихотворений Шелли. Конечно, мистификация требовала подготовки. Павел разыскал пожелтевший листок бумаги, обтрепал края для пущей достоверности и, меняя почерк, вывел на нём восторженный сонет в честь некой прекрасной Джулии, в которой без труда можно было узнать обитательницу соседнего поместья. Дальнейшее требовало отваги и сообразительности, но Павел справился. Улучив момент, он с самым непринуждённым видом протянул обожаемой особе книгу и свою «находку»: «Вчера из этой книги выпал листок с сонетом безвестного автора. В нём воспевается некая Юлия, но описание показалось мне столь точным, что я взял на себя смелость показать его той единственной Юлии, которую имею счастие знать».       Мадемуазель Наумова захлопала полувершковыми ресницами, густыми и чёрными, придающими её взгляду непроницаемую глубину — но сейчас в нём читались недоумение и замешательство. Листок она приняла охотно, вспыхнув румянцем любопытства, но, развернув, замерла в растерянности. Павел не сразу понял, в чём дело, но сообразил раньше, чем Юлия успела признаться, — увы и ах, выстрел был холостым: красавица не читала по-английски.       — Кхм, — мелодично кашлянула она. — Очень мило. Но я не всё разобрала…       Павел не дрогнул и не отступил, осенённый новой идеей:       — В таком случае, не позволите ли вы представить вам перевод?       — Буду вам крайне признательна.       И тогда Павел написал стихи по-русски, слагая хвалу Юлии, как он полагал, ничуть не хуже Шелли: ведь сам предмет уже был прекрасен — перо лишь переносило его на бумагу.       «Стихи, поди, никуда не годились. Хорошо, что я не могу припомнить ни строчки», — усмехнулся про себя Аверин.       Но мадемуазель Наумова отнеслась к его рифмоплётству снисходительно и поцеловала переводчика в лоб — совсем как графиня Альмавива влюбленного Керубино.       Павел слыхал, что Юлия давно и счастливо замужем, у неё то ли пятеро, то ли шестеро детишек, и она стала толста, как архиерей. Но всё равно он вспоминал её с теплотой и был бы рад увидеть.

***

      Пуская коня то рысью, то в галоп, Аверин проделал почти половину пути и добрался до развилки. Здесь дорога от Липок пересекалась с московским трактом и тут же уходила вбок, ныряя в перелесок. Дальше можно было ехать через лес или сделать крюк по большой дороге и только потом свернуть к Озёрному. С детства Павел помнил ещё один короткий путь — вброд через Быстрый ручей, впадающий в Дымку.       Пока навстречу попались лишь две крестьянские телеги да экипаж с незнакомыми господами и пожилой дамой, но как только Аверин выехал за поворот, вдали послышался цокот копыт и, оглянувшись, он увидел всадника: темный силуэт отделился от купы деревьев и направился наперерез, к дороге.       Павел перевёл коня на шаг, не спуская глаз с незнакомца. Его лошадь взвилась на дыбы — должно быть, он резко осадил её. Затем он принялся кружить, то приближаясь, то отдаляясь, но Павел никак не мог разобрать, кто перед ним: лесник, охотник или заплутавший путник. Солнце слепило глаза, и даже из-под ладони Павел не мог его разглядеть. «Заблудись он в наших краях — давно бы уже окликнул. Коль молчит, так и мне вмешиваться ни к чему», — решил Павел.       Он продолжил путь, но цокот копыт вновь раздался за спиной. Оглянувшись, он увидел, как всадник на скаку вскидывает ружьё. Повинуясь инстинкту, Павел пригнулся к шее коня, одновременно выхватывая из-за пояса пистолет. Чужак натянул поводья, лошадь пошла боком, и тогда Аверин, круто развернув коня, сам двинулся навстречу преследователю: так он бы успел выстрелить первым.       Внезапно всадник передумал: он развернул лошадь и, пришпорив, погнал её прочь. Он всё оглядывался, не опуская ружья. Аверин не терял хладнокровия, хотя понимал — вряд ли это конец. Если это местный Ринальдо Ринальдини, он едва ли промышляет один. Пока Павел решал, как поступить, его конь скакал вперёд, и роли переменились: теперь он стал преследователем, а неведомый всадник галопом уходил к лесу.       У кромки деревьев Аверин осадил коня: ввязываться в погоню он не собирался. Как только всадник скрылся в чаще, Павел стал для него недосягаем. Еще раз оглядевшись и не уловив ни подозрительного шороха, ни движения, он всё же решил не испытывать судьбу на открытом тракте. Помня о возможной засаде, Аверин свернул в низину, к Быстрому ручью.       После весеннего половодья ручей уже вошёл в берега, вода едва доходила лошади до колен, и Павел быстро перешёл его вброд. Дальше едва приметная тропинка вела прямо через луг, и спустя четверть часа Аверин уже подъезжал к Озёрному.        Он бывал здесь, но очень давно и не вспоминал этих мест, пока не познакомился с Полиной Черкасовой.       Центральная, словно по линейке выверенная, кленовая аллея устремлялась к воротам парадного двора. В его глубине возвышался дом, и это великолепное трёхэтажное здание, выстроенное в стиле барокко, было скорее дворцом. Здесь всё воплощало царственность, богатство и строгий порядок.       Циркуль, линейка, угольник, отвес размерили и расчертили регулярный парк и выстроили в симметрию беседки и гроты, чья белизна светилась сквозь листву. По обе стороны от аллеи разбегались усыпанные цветной галькой дорожки, образуя геометрические фигуры газонов, где в строгом порядке были высажены цветы вокруг высоких мраморных чаш или сверкающих серебряными струями фонтанов.       Аверин окинул взглядом великолепный зелёный партер, спускавшийся от дома к озеру. Когда-то по вечерам здесь зажигали цветные хрустальные фонари. Теперь тех старинных фонарей уже не было — их заменили кованые башенки: изысканное кружево, напоминающее лантерны версальского Трианона.       Подъехав ближе, Павел заметил два новых флигеля, свежевыбеленные, с изящной лепниной. Они сменили старые, памятные ему с детства, с той давней поездки в Озёрное: в одном из тех флигелей жил птичник, ухаживавший за усадебной птицей, и Павлу запомнилось, как он лечил раненого лебедя, подравшегося со своим сородичем.       В центре двора красовался мраморный фонтан, где девять муз вели хоровод вокруг Аполлона, восседавшего с лирой. Фонтан был настоящим произведением искусства, и за ним старательно ухаживали: прошли годы, а он сиял нетронутой белизной. Любуясь им, Павел спешился, передал поводья слуге, велел доложить о себе управляющему и ещё раз огляделся вокруг. Дворец был хорош, хоть и оставлял впечатление излишней парадности. Но выстриженные в форме шаров и пирамид декоративные деревья и прямые углы живых изгородей навевали тоску: в этой насильственно укрощённой природе было что-то больное.       Появился слуга — но не тот, который встретил Аверина, а домашний, в ливрее:       — Покорнейше прошу подождать, господин управляющий будет через полчаса. Пожалуйте в дом. Не прикажете ли чаю?       От чая Аверин отказался и, оставшись один в гостиной, неторопливо побродил вдоль стен, разглядывая натюрморты в позолоченных рамах. Поравнявшись с дверью, которая вела в крытую галерею, остановился, рассеянно потянул ручку на себя, дверь приоткрылась — и тут же распахнулась настежь, как под напором ветра. Из-за двери, словно чёртик из табакерки, прямо лоб в лоб с Авериным, выскочил дворовый мальчишка: босоногий, в закатанных до колен штанах и белой измятой рубахе, с блюдцем в руках, с которого слетела чашка шоколаду и, кувыркнувшись в воздухе, забрызгала сюртук и упала на ковёр, чудом не разбившись, но напоследок выбросив несколько коричневых капель на сапоги.       От неожиданного столкновения мальчишка покачнулся, выгнулся, пытаясь сохранить равновесие, но всё равно с размаху уселся на пол и уставился на Аверина совсем не виноватым, а насупленным и даже сердитым взглядом.       — Ах ты ж чертёнок! — в сердцах крикнул Аверин. Своей прислуге он бы уже отвесил подзатыльник — хотя, положа руку на сердце, таких случаев с ним не бывало: его люди никогда не носились по дому с хозяйской чашкой и не ломились с разбегу в двери.       Мальчишка не торопился вскакивать с полу, просить прощения и предлагать свои услуги — он лишь внимательным, прищуренным взглядом смерил Аверина с ног до головы, что было бы неслыханной дерзостью, если бы не странное сопкойствие этого взгляда— из него исчезли недовольство и озадаченность, осталось лишь сдержанное любопытство. Зато Аверин никак не мог прийти в себя от возмущения:        — Ты что натворил?! Неси щётку для сапог!       — Хорошо, — со странным спокойствием ответил мальчишка, уделяя больше внимания чашке, чем пострадавшему от его неловкости барину: поднял её с пола и взглянул на просвет; Аверин невольно отметил, что чашка из дорогого мейсенского сервиза. — Но помогите мне встать.       — Что?! — вспыхнул Аверин.       — Вы меня толкнули — так помогите подняться. — И протянул свободную руку таким простым и непринуждённым жестом, словно прийти ему в таком случае на помощь — самое естественное, что только может быть.       Ай да прислуга у Черкасовых!       Без лишних слов Аверин схватил мальчишку за шиворот и рывком поставил на ноги.       — Ступай за щёткой! И позови кого-то из толковых слуг.       Мальчишка был то ли изрядно туп, то ли немыслимо нахален. Он и не думал мчаться выполнять распоряжение, а неторопливо повёл плечами, расправил ворот сорочки, откинул с лица растрепавшиеся волосы и только тогда заговорил:       — Вы приехали к управляющему?       — Да.       — Он будет чуть позднее.       — Я знаю.       — Не доложить ли о вашем приезде барину?       — Какому барину?       — Здесь пока только один.       Стало быть, брат Полины вернулся от своих цыган.       — Доложи! — резко сказал Аверин. Всё равно этой встречи не избежать, раз уж он дома. Но какая нелепая ситуация: приехать к управляющему за дурацкой розой из лент и попасть в ещё более дурацкое положение, представ перед братом невесты в сюртуке, забрызганном горячим шоколадом.       — Вот дьявол… — Аверин всплеснул руками, разглядев пятна на лацканах сюртука.       — Пустяки, — заявил наглец.       — Я тебе сейчас устрою «пустяки», — пригрозил Аверин так хмуро и серьёзно, что тот притих. Поставил пустую чашку на блюдце и спросил:       — Как доложить прикажете?       — Граф Павел Петрович Аверин.       — Ах, вот оно что… — пробормотал незадачливый слуга, переступая босыми ногами и глядя на ковёр, длинный и мягкий ворс которого уже впитал шоколадную лужицу, обещая долгое мытьё и чистку.       — Иди и докладывай.       — Прошу немного подождать, — уже другим, мягким, без вызова, тоном сказал мальчишка и скрылся за дверью.       На удивление, ждать пришлось действительно недолго — буквально несколько минут. В доме началось какое-то движение, послышались шаги на лестницах, приглушённые голоса. Отворилась дверь, ведущая во внутренние покои, вошли двое слуг: один ловко и быстро привёл в порядок обувь Аверина, а другой с поклоном подал ему новый светло-серый сюртук, который оказался чуть тесноват в плечах, но в остальном сел отлично — угадывался особый шик парижского кроя.        Аверин ещё никогда не попадал в подобные истории с чужой невоспитанной прислугой, но, как бы то ни было, оставалось лишь сохранять присутствие духа. И когда его пригласили в большую гостиную, он с достоинством проследовал через анфиладу дверей и после доклада ливрейного лакея вошёл в просторный бело-золотой зал с высоким расписным потолком.       Напротив входной двери, ближе к центру комнаты стоял стройный темноволосый юноша, безукоризненно причёсанный и одетый в строгий летний костюм. Он сделал шаг вперёд, ответил на поклон Аверина таким же светским поклоном и сказал:       — Рад познакомиться с вами, граф.       Аверину понадобилось всё самообладание, чтобы и бровью не выдать круговерть догадок и свою неловкость от мысли, что он, скорее всего, приехал в Озёрное очень некстати и стал свидетелем того, что не предназначалось для чужих глаз.       «Что поделать, такое не редкость, но Дмитрий Фёдорович мог бы сына от крепостной держать не в том доме, где живёт его семья, — сперва пронеслось в голове у Павла. — А ведь сходство с отцом сразу должно было броситься в глаза, но мне было не до того… Лоб, нос, стать, голос — да они оба похожи на отца и друг на друга!.. — Но тут новая мысль поразила его как молния: — Но глаза! Глаза Анны Львовны. У обоих глаза Анны Львовны. Это… тоже он!»       — Князь Михаил Дмитриевич Черкасов, — представился тот, и Аверин механически ответил на рукопожатие, кое-как укладывая в голове невообразимую ситуацию, словно сцену из комедии qui pro quo.       — Прошу вас отобедать со мной, — сделал приглашающий жест князь, и на секунду последняя догадка Аверина заколебалась, как пламя свечи на сквозняке: не может быть, чтобы этот чопорный господин, аристократ с головы до ног, был тем босым замарашкой. Возможно ли такое превращение не более чем за четверть часа?       — Благодарю вас, князь, — поклонился Аверин. — Охотно принимаю ваше приглашение.       Черкасов провёл его в столовую, где слуги уже накрыли стол.       Он поглядывал на Аверина просто, спокойно и дружелюбно, но молчал, словно предоставляя возможность задать тон беседе.       — Михаил Дмитриевич… — начал было Аверин, но тот с лёгкой улыбкой перебил его:       — Зовите меня просто Мишель — ведь нам уже довелось вполне коротко познакомиться.       — Так это точно были вы! — не сдержавшись, воскликнул Аверин.       — По-моему, есть повод оспорить месье Ларошфуко, наставительно заметившего «Vous ne pouvez pas faire une première impression deux fois».       — Да, но это сказал Френсис Бэкон: «You won't get a second chance to make a first impression».       — Уверяю вас: Ларошфуко.       — Смею заверить: Бэкон.       Они посмотрели через стол друг другу в глаза и расхохотались.